Ассоциация научно-философских исследований

и практической реализации проектов по интеграции

и синтезу физических практик, духовных учений,

науки, культуры и философии

«АКАДЕМИЯ УНИВЕРСАЛЬНОГО СИНТЕЗА»

АЛЬМАНАХ

научно-практических экспедиций

Академии Универсального Синтеза

Выпуск 1

«Город как Человек»

Москва

2019

На правах рукописи

Альманах освещает экспедиционную работу Академии Универсального Синтеза, проводимую в течение более чем 20 лет.

В данное издание вошли теоретические и методические материалы, а также отчеты по нескольким научно-практическим экспедициям, посвящённым историко-краеведческим исследованиям городов России.

Одним из направлений работы Академии является разработка нового метода культурологического изучения городов, а именно – метода исследования города не просто как целостного административно-культурного образования, но как единого живого человека.

Важной методологической основой этой работы стала концепция изучения города, разработанная выдающимся отечественным историком и краеведом рубежа XIX-XX веков – И.М. Гревсом. Он рассматривает город как живую коллективную личность со своей биографией, историей, характером и душой. Метод познания города, внедренный в историко-краеведческую практику школой Гревса, получил название научно-экскурсионного.

Экспедиционная работа Академии продолжает и развивает лучшие традиции научного краеведения, совершенствуя и углубляя работу школы Гревса в универсальном ключе.

Предлагаемый нами метод предполагает большую подготовительную научно-исследовательскую работу, результатом которой становится сбор и обобщение всей информации о городе, начиная с геологической, географической, экологической среды, включая информацию о промышленности, культуре, и заканчивая знаниями о духовной составляющей жизни города. Исследуются биографии выдающихся людей, связанных с данным местом.

Затем, после выезда в город, посещения главных мест, общения со специалистами различных сфер и направлений, встреч с замечательными людьми, теоретические и практические данные интегрируются и делается заключение о городе как целостной «личности», едином живом человеке.

Данная книга служит методическим пособием для летних научно-практических экспедиций Академии Универсального Синтеза, может быть полезна и интересна специалистам в области истории, культуры, краеведения.

При использовании материалов данного сборника ссылка на источник обязательна.

Содержание

СТАТЬИ, ИССЛЕДОВАНИЯ Концепция исследования города как человека (методическая разработка Академии Универсального Синтеза на примере г. Смоленск) ………………………………………………… Пашинина О.В. Город как целостный человек, проявляющий себя во всех цивилизационных направлениях данного региона (доклад на научной конференции «Великие люди города как духовные строители цивилизационных направлений исследуемого региона», г. Саратов)………………………………………… Лоскутова Е.В. Историко-философские аспекты изучения города как человека: к методологии научно-практических экспедиций.....………………………………. Экспедиционные отчеты Переславль-Залесский: город-человек (статья-отчёт об экспедиции в г. Переславль-Залесский Ярославской области, 2011 г.)………………………….……………………………..... Летняя экспедиция в г. Клин Московской области (2014 г.)… Выступление экспедиционной группы Академии Универсального Синтеза перед интеллигенцией г. Лиски Воронежской области (2015 г.) …………………………… От тёмной материи до кристалла: зарождение, становление, развитие города Александрова Владимирской области (по материалам экспедиции 2015 г.)…………………………………………………………. Духовная биография и качества человека города Зарайск (по материалам экспедиции 2016 г.)……………………………………. методические материалы для экспедициЙ Перечень направлений работы в экспедиции ……………… Программа экспедиции (примерный маршрут)………………. Схема отчёта о проведённой летней научно-практической экспедиции …………………………………………………… Статьи о И.М. Гревсе Биография И.М. Гревса ………………………………………….. Анциферов Н.П. Иван Михайлович Гревс….…………………. Степанов Б. Навстречу прошлому…. …………………............ Ушакова И. Он искал «лицо города» ………………………….. Аксельрод В. Гревсу посвящается….…………………………..

5 12 18 23 26 30 34 45 49 50 53 56 63 84 109 113

СТАТЬИ,

ИССЛЕДОВАНИЯ

концепция ИССЛЕДОВАНИЯ города КАК человека

Методическая разработка Академии Универсального Синтеза

(на примере г. Смоленск)

Академия занимается разработкой новых методов культурологического изучения городов, а именно – метода исследования города не просто как целостного административно-культурного образования, но как единого живого человека.

В своём изучении города мы опираемся на метод выдающегося русского историка, краеведа, соратника В.И. Вернадского – Ивана Михайловича Гревса (1860-1941).

Школой Гревса разработан особый метод познания города, получивший название научно-экскурсионного метода. Для изучения какого-либо города предварительно ведётся большая научно-исследовательская работа, которая обобщает всю информацию о нём.

Наша исследовательская работа включает следующие этапы:

1. Предварительная подготовка и изучение материалов по основным направлениям и сферам жизни данного города. Для целостного понимания становления и эволюционного развития города, его внутреннего и внешнего роста все вышеперечисленные сферы рассматриваются в исторической перспективе. В связи с этим особую важность для нас представляет исторический, археологический и омниологический (исследование топонимики и гидронимики города и региона) срез знаний в каждой из вышеуказанных областей.

Также принципиально важным положением нашей концепции является выделение выдающихся людей города – подвижников во всех сферах человеческой деятельности, оставивших после себя мощный след, вкладывая свою жизнь в развитие города на протяжении всей его истории. Результатом становится создание своего рода «иконостаса» подвижников города.

2. Выезд в город. Работа в городе включает:

• исследование значимых объектов;

• контакт со специалистами в различных областях (учеными, краеведами);

• встречи с нынешними носителями культуры и традиций города, выдающимися людьми современности.

3. Подготовка научного отчёта и фотоотчёта. Коррекция и уточнение методов исследования.

С этой целью углублённо исследуются следующие области:

• геология и география;

• археология;

• этнология и этнография;

• социальная сфера: ремесла, фольклор, экономика и промышленность;

• искусство и культура;

• наука и образование;

• духовные и религиозные структуры.

На заключительном этапе теория и практика обобщаются и выдвигается суждение о том, каков этот город изнутри: его характер, душа города.

Обобщим важнейшие принципы концепции И.М. Гревса:

1.Идея единства процесса всечеловеческого развития.

Гревс говорил о том, что история есть биография рода человеческого. Человеческий род есть субъект истории. Отсюда исходит идея преемственности культур, невозможность для каждой культуры полного исчезновения, продолжение жизни одной культуры в другой. Это выглядит новаторски на фоне популярных культурологических теорий о рождении-развитии-угасании-исчезновении культур в историческом процессе (Тойнби, Шпенглер). Каждая предыдущая культура не исчезает бесследно и не отрицается последующей, а собирает в конце своего жизненного цикла субстрат самого ценного, и этим семенем переходит в жизнь следующей культуры.

2. Метод И.М. Гревса основан не только на выявлении общих начал, но и на поиске особых, неповторимых черт, присущих каждой культуре, эпохе. С этой целью он тщательно изучал факты для восстановления картины прошлого во всей его конкретности. Гревс всегда искал индивидуальные черты: «лицо эпохи», «лицо культуры», «лицо города».

Здесь используется биографический метод, который применяется к городу как целостному человеку. Гревс рассматривал город как живую коллективную личность, как коллективного человека со своей биографией, историей, характером и душой: «Его (город) надо понять как нечто внутреннее, цельное, как особый субъект, собирательную личность, живое существо, в лицо которого мы должны вглядеться, понять его душу, познать и восстановить биографию».

При этом важны:

• момент рождения города и кем он закладывался (отцы-основатели);

• периоды взросления, в каждом из которых раскрываются определённые жизненно важные качества, помогающие становлению человека города;

• кризисные этапы, которые играют особую роль, предполагая выбор и кардинальный перелом в жизни человека города.

3. Иван Михайлович Гревс уделял большое внимание выдающимся личностям, так как считал, что исторические процессы не слепы, не безличны, но при этом относился к личности не как к самостоятельным двигателям и отправным точкам истории, а как к реализаторам объективных задач эпохи. То есть, на каждом этапе пути эволюции города существуют объективные задачи, которые определяются предыдущим этапом развития, и находятся субъекты, способные уловить и распознать эти задачи и воплотить их своей жизнью.

Если задача объективна, то выбор субъектен и уже от самих людей зависит, каким станет следующий этап жизни города.

Взяв метод И.М. Гревса за основу, мы углубляем его. Собирая и обобщая информацию, ставим задачу не просто констатации, перечисления фактов, а стремимся выделить из формы суть, т.е. за внешней канвой событий усмотреть процесс внутреннего развития города, становление и рост его сознания как человека, а именно:

– выделяем основные качества в каждом субъекте и эпохе, для этого – выделяем людей, которые двигали культуру данного региона, города, их идеи, обобщаем результат их вклада;

– выделяем качества, которыми они руководствовались и которые являли в воплощении своих идей, и нам открывается цель изучаемого этапа;

– опираемся на ставший уже очевидным в наших исследованиях факт, что эти выдающиеся люди шли в своём творческом и деятельном пути не в одиночку, а работали группами (как, например, супруги Тенишевы, Рерих, Врубель, Малютин, Святополк-Четвертинская – в усадьбе Тенишевых Талашкино под Смоленском).

Полученные знания мы используем следующим образом.

1. Изучаем жизнь великих людей в ключе:

- жизненное кредо;

- идеи, которые они воплощали;

- особые человеческие, личностные качества;

- методы преодоления препятствий на пути к достижению целей.

Например, жизненным кредо Михаила Ивановича Глинки, создателя русской классической музыки, было: «Писать музыку в России и для России. Я русский композитор». Это идея служения Отечеству, идея создания национального стиля в музыке.

Чтобы воплотить русский дух в музыке, надо самому обладать силой духа. И мы видим в Глинке эти серьезные качества:

- упорное целенаправленное овладение мастерством в своём деле;

- работоспособность, несмотря на слабое здоровье;

- высокую самоорганизацию;

- огромную волю;

- способность к внутренней концентрации;

- любовь к народу, к его традициям и культуре;

- стремление к непрерывному развитию и самосовершенствованию.

Методы преодоления композитором сложных жизненных ситуаций наглядно демонстрируются в случае с провалом оперы «Руслан и Людмила», над которой он работал 6 лет. После неудачной премьеры он не упал духом, преодолел уныние, упаднические настроения, не реагировал на отрицательные отзывы. Он удерживал свою высокую цель, утверждал стойкость духа, верность высокой идее, которая его вела, и нашёл мужество выйти на поклон, не отрекшись от своего творения. Это была не только его победа над собой, но и утверждение нового этапа в музыкальном искусстве, расширение его границ.

Таким образом, мы видим перед собой духовный путь великого человека, которого мы можем назвать духовным учеником Единой Жизни, сдвигающим своим подвижничеством планку эволюции человеческого сознания.

2. Следующий шаг – обучение самих себя через опыт великих людей. Мы соотносим наши экспедиционные открытия со своей жизнью, находим похожие моменты в собственных ситуациях: где и нам приходилось делать подобный выбор, как мы поступили, каких качеств нам не хватило, что необходимо в себе развить и воспитать. Результатом становятся изменения нашей личности, наше внутреннее взросление.

Таким образом, жизненный путь замечательных людей разных эпох осознаётся нами как особый метод сознательного строительства собственной жизни.

3. Итоги и методы этой работы мы несём в мир в своей социально-педагогической, профессиональной деятельности, в работе со студенчеством. Разрабатываем на этой основе программы совершенствования личности, методы работы в сложных ситуациях, в трудных, кризисных периодах жизни.

Принципиально важным моментом является понимание нами духовности не как религиозного поклонения, а как неустанного самопознания, поиска смысла жизни, своего кредо: чем я сдвину колесо эволюции, что я внесу, чтобы осуществить этот вклад? Для этого нужно обладать и развивать в себе духовные качества, высокие устремления, учиться на выдающихся примерах.

Таким образом мы выходим на познание принципов мироустроения, макро- и микрокосма как внутренних законов познания себя как части единой духовной жизни.

Каждая эпоха, культура, субъект входят одна в другую своей сутью, субстратом, становятся основой следующей идеи, цели и задачи новой эпохи, следующего периода метаистории. Так воспитывается Человек города, страны, планеты.

В настоящее время актуальна проблема разобщённости науки, религии, философии и оторванности их от жизни человека, от высшего объективного духовного начала.

В попытках преодолеть это и найти единый духовный корень жизни, соединяющий человека и мир, объективное и субъективное, появляются организации краеведческие, реконструкторские, языческие общины, психологические центры, философские течения. Цель их – постичь суть жизни в её целостности и учиться жить по этим законам. Мы отмечаем это как тенденцию современности и особенность новой эпохи.

Стремясь к такой целостности и единству, люди объединяются в группы, налицо появление кружков, коллективов, школ, центров и т.п., это показывает ещё одну тенденцию времени – не индивидуальный поиск истины, а объединение в групповые формы, т.е. появление некого коллективного субъекта, дифференцированного по функциям, но интегрированного на единую цель и потому целостного и действенного.

Тем самым мы отчётливо видим, как прорастают новые ценности в сознании людей, рождаются новые принципы:

• Познание себя и мироздания на основе единства сердца и разума.

Под «сердцем» мы понимаем открытость сознания человека, его высшую психическую способность, как живую органическую связь с делом своей жизни, любовь к нему, которая как раз и может соединять, находить новые связи, строить новые отношения.

Под «разумом» понимается деятельность человеческого интеллекта, способность к концентрации и анализу, ментальная активность как отзывчивость на объективные закономерности жизни. Единство сердца и разума, как сознания и интеллекта рождает целостность мышления и этичность познавательной деятельности, ответственность за её результаты. Это единство «доброго ума» и «мудрого сердца» открывает философское воззрение на окружающий мир и самих себя, раскрывает принцип высокого разума, осознающего жизнь как некое мистериальное таинство, исключая при этом любые состояния мистичности, «благости», фанатического поклонения, энергетичности и экстрасенсорики как проявление низшего психизма и бессознательности.

• По-знание как проведение знания «через себя», соотнесение со своими этапами пути, воплощение объективного знания в своей жизни уже как со-знания.

• Синтез всех направлений цивилизации: религии, науки, искусства, философии, политики, экономики и постепенное установление в сознании единого для всех Духовного Источника. Этим осуществляется процесс преобразования конкретного знания в сознание.

• Обретение высшего смысла своей жизни и раскрытие её предназначения, которое едино для всех людей на Земле как осознание необходимости собственной эволюции (через самопознание, саморазвитие, самовоспитание) для того, чтобы изменить мир вокруг себя:

• открытие и познание мира;

• самопознание себя в мире и изменение себя;

• преобразование собой окружающего мира.

• Поиск единого духовного корня как источника и причины развёртывания исторической панорамы эволюции человечества, народов, городов, родов, династий и личностей побуждает к поиску своих духовных корней, которые мы приоткрываем в экспедициях, прикасаясь к духовным верованиями и народным преданиям и традициям. Это позволяет нам не быть «Иванами, не помнящими родства», а сохранять преемственность духовного опыта поколений, на котором зиждется духовная суть народа, стоит Отчизна.

• Объединение людей, близких нам по пытливости мысли, глубине исканий, творческому горению и беззаветности своего профессионального служения как новаторов, откликающихся на дух нового времени.

Пашинина О.В.,

канд. искусствоведения,

руководитель кафедры

Универсальной концептологии

Город как целостный человек, проявляющий себя

во всех цивилизационных направлениях

данного региона

Доклад на научной конференции

«Великие люди города как духовные строители цивилизационных направлений исследуемого региона», г. Саратов

Из вступительного слова к конференции.

Сегодня мы будем говорить о великих людях города, которые своими жизнями, своим трудом и своим подвигом двигали развитие различных направлений науки, культуры, религии, общественной и политической жизни города. Их след настолько велик, что они до сих пор вдохновляют нас, незримо присутствуя и продолжая удерживать те направления, основателями и реформаторами которых они являлись.

Говоря о духовности, мы не имеем ввиду мистицизм и религиозность. Духовность понимается нами, прежде всего, как воплощение человеческого Духа через служение во имя высоких идеалов и ради человечества.

Важно осознать, что и мы с вами являемся живыми частицами нашего родного города, и своей жизнью также вносим свой малый вклад в его развитие.

Осознаем свой физический вклад в жизнь города через свой труд. Найдём в своём сердце любовь к родному краю, к родной земле и к её людям, ту любовь, которая соединяет нас. Осознаем в своей ментальной сфере определенную меру ответственности перед родным городом и его единой жизнью. А теперь давайте почувствуем, что есть Нечто, что объединяет собой и удерживает всю жизнь города – его незримая Душа. Она как раз и состоит из «духовного следа», «духовного подвига» этих великих душ, подвижников – строителей цивилизационных направлений нашего города.

Итак, мы можем говорить о том, что открывается не просто конференция, открывается духовное пространство данной конференции, в котором речь будет идти о высоком служении во имя человечества.

***

Цель данного доклада заключается в том, чтобы развернуть сознание людей от традиционного и привычного понимания города как административной единицы, которая соответствует определённым экономическим, культурным параметрам, к иному понимаю, восприятию и осознанию города - как живого субъекта или целостного человека.

Этот Человек города является в свою очередь частью более крупной системы, которую мы можем назвать человеком страны или человеком государства. Данную систему, естественно, можно продолжить и далее, говоря о едином человеке планеты.

Сам принцип системности, обоснованный ещё пифагорейской школой, традиционен и очевиден. Новое здесь заключается именно в том, что каждая из этих масштабных единиц осознается именно как живой субъект, как целостный человек, который как клетка организма входит в большее целое.

Итак, город как человек. Можно сказать, что такое определение существует в истории культуры и науки давно, с 15 века, с эпохи Возрождения. Наша задача состоит в том, чтобы развернуться от восприятия этого города-человека как плоскостной структуры (как на карте) к представлению его как объёмной, вертикально выстроенной иерархической структуры.

Город как человек имеет не только тело, но и Душу, понять и постичь которую можно только методом «вживания», вхождения внутрь этого субъекта, человека города.

Стоит отметить, что и этот метод, и восприятие города как человека с телом и душой тоже сами по себе не новы. Об этом уже говорилось в науке – речь идёт о школе выдающегося российского историка и краеведа – Ивана Михайловича Гревса, который жил на рубеже 19 и 20 веков. Это один из тех учёных, кто был незаслуженно забыт. возможно, в результате событий сложной предреволюционной и постреволюционной политическая ситуации. Но более вероятно, что сознание человечества тогда попросту было не готово к восприятию столь новых прогрессивных идей. Стоит отметить, что Иван Михайлович Гревс являлся ближайшим другом Владимира Ивановича Вернадского, чьи революционные идеи о ноосфере тоже не могли быть еще тогда адекватно восприняты массовым сознанием человечества.

Итак, Гревс рассматривает город как живую коллективную личность, как коллективного человека со своей биографией, историей, характером и душой. Процитируем одно из его высказываний: «Его (город) надо понять как нечто внутреннее, цельное, как особый субъект, собирательную личность, живое существо, в лицо которого мы должны вглядеться, понять его душу, познать и восстановить его биографию».

Школой Гревса разработан особый метод познания города, который получил название «научно-экскурсионного метода». Так, для изучения какого-либо города предварительно в течение около полугода ведется большая научно-исследовательская работа, которая обобщает всю информацию о городе, начиная от геологической, географической, экологической среды, затем исследовались все срезы жизни города – промышленность, культура, духовность. Изучались биографии выдающихся людей города. Вся эта информация собиралась, суммировалась, обобщалась, интегрировалась. Затем рабочая группа выезжала непосредственно в город, где они буквально своей жизнью, собой, ногами проходили каждую улочку, вживались в архитектурное тело города, познавали всю его многоуровневую структуру. На заключительном этапе они обобщали теоретическую информацию и практические находки, и только тогда у них возникало суждение о том, каков этот город изнутри, что есть душа города. Сейчас метод Гревса начинает возрождаться, однако он воспринимается слишком внешне и поверхностно.

Итак, вернёмся к нашей концепции города как живого человека, имеющего тело и душу. Что же представляет собой тело города, и что же это за загадочная субстанция, которую Гревс называет душой? Тело человека города, подобно телу любого человека, троично, трёхсоставно, «трёхэтажно», оно образовано физической сферой, психо-эмоциональной и умственной или ментальной сферой.

Физическое тело города образовано не только биологической массой всех проживающих в городе людей. Оно полиструктурно и включает в себя несколько пластов: это и геологическая среда, географическая, природно-экологическая, сюда же входит и само архитектурное тело города со всеми его особенностями, сюда же можно отнести и промышленно-производственную среду, как высший срез физического тела города, производящую непосредственно материальную продукцию. Таким образом, физическая сфера города связана с материально-пространственным фактором.

Психическая сфера города так же абсолютно реальна, она осязаема, ощутима, это определенная среда, к которой можно применить такой эпитет как «характер» города. Также психическая сфера города – этот тот психо-эмоциональный образ города, который складывается планом отношений всех элементов внутри этого огромного целостного пространства, в результате чего создаются определённые поля напряжения. Красота психо-эмоционального тела города напрямую связана с развитием культуры и искусства в городе.

Третья, умственная, или ментальная сфера человека города образована всей совокупностью достижений человеческой мысли в масштабах данного города, и выражена она преимущественно в научном потенциале города.

И вся эта троичность сфер удерживается неким фокусом – высшим четвёртым или нулевым, который и есть душа города.

Душа города – это не поэтическая метафора или какая-то мифическая сущность, это абсолютно реальная субстанция, образованная группой душ наиболее выдающихся и высоко продвинутых деятелей города из разных областей науки, культуры, религии, общественно-политической сферы. Эти люди своим трудом, подвигом, примером оставляют после себя настолько мощный след, что уже после своего ухода из жизни они продолжают вдохновлять нас на новые подвиги и свершения. Не случайно мы стараемся увековечить их память, открывая музеи, культурные центры, устанавливая памятники. Таким образом эти подвижники как бы продолжают удерживать жизнь и развитие города своим незримым присутствием. И насколько высок уровень сознания группы этих подвижников, настолько высок и статус города.

Чем же определяется уровень сознания этих выдающихся людей? Почему мы их называем подвижниками? Потому что они ценой своей жизни, буквально потом и кровью, часто ценой больших жертв со своей стороны сдвигали ход развития того или иного направления науки, культуры, религии, социальной, политической сферы и т.д. И уровень их сознания определяется степенью их отданности и жертвенности.

Этих людей всегда отличает огромная трудоспособность, незаинтересованность в материальной выгоде, осознание смысла своей жизни в служении человечеству. Путь их сложен, он сопровождается этапами искушений, соответственно, и их преодолением, они всегда встречают на своём пути преграды, так как несут нечто новое, и тем самым идут против течения, открывая это новое человечеству. В этом и заключается их подвиг и их крест. Важной отличительной особенностью этих подвижников является универсализм их мышления, то есть чаще всего они работают в нескольких областях или нескольких цивилизационных направлениях. И ещё одним наиважнейшим качеством их труда является групповой принцип работы – они не одиночки по своему существу. Мы знаем множество таких групп – Могучая кучка в музыке, Художники–передвижники в живописи, есть такие группы и среди религиозных деятелей, например, преподобные старцы Оптиной пустыни, в науке возникают группы ученых, работающих сообща. Деятели таких групп могут быть разрознены во времени, то есть они могут рождаться с определенной последовательностью во времени, но главное, что они объединены общей целью и задачей, единым устремлением.

Перейдем к вопросу о цивилизационных направлениях, представленных в структуре всех крупных городов. Мы выделяем семь базовых направлений, представляющих собой иерархически единую систему, соотносимую с традиционной концепцией семи центров в теле человека, эта известная большинству из вас восточная концепция энергетических центров или чакр, которая сейчас получает научное обоснование в различных областях человеческого знания.

Первый цивилизационный план направлен на укрепление физическо-материальной части города, это всё, что связано с физическим материальным воплощением тех высоких идей, которые проводят философы, организаторы, люди искусства. Физически он представлен массой людей, выполняющих непосредственно физический труд, люди, чьими руками всё это строится, возводится, доводится до физической реализации. Эта среда рабочих людей выделяет своих подвижников, стахановцев, которые направляют, вдохновляют всех, которые так же живут не ради себя, а ради высокой общечеловеческой цели.

Второе цивилизационное направление связано с раскрытием, взращиванием, выстраиванием связей, начиная с земледелия, и заканчивая сферой человеческого общения на всех уровнях.

Третье направление связано с организаторской деятельностью, с процессами структуризации общества, сюда относятся общественные деятели, политики, стремившиеся преобразовать государство, создавая или следуя высоким идеям.

Четвертый план соответствует сердечному центру в структуре человека и связан с этическими, морально-нравственными, воспитательными задачами. Мы можем отнести сюда священничество, но кроме этого и светских людей, которые проповедовали высокие нравственные идеи своим нравственным, моральным подвигом, своей воспитательной работой с людьми.

Пятое направление связано с раскрытием творческого потенциала, это культура и искусство.

Шестое направление – это философия и наука, раскрывающие объективные идеи и знания.

Седьмое направление представляет синтез всех предыдущих направлений. Его представители работают уже не столько с конкретной наукой, с конкретным искусством, они работают уже с законами и принципами, посредством которых организована жизнь как любого направления, так и жизнь во вселенной.

Все цивилизационные направления в своём единстве связаны одной целью – это продвижение человечества вперед.

В разных городах цивилизационные направления могут быть представлены по-разному, какое-то более развито, какое-то менее. Это зависит от нескольких факторов. Во-первых, от той задачи, которую город выполняет в структуре государства. Есть города форпосты, есть научные центры, есть культурные. Во-вторых, это зависит от уровня сознания или степени отданности деятелей, стоящих во главе какого-либо направления.

Как уже было сказано, эти люди строят перечисленные направления буквально своими жизнями, поэтому мы называем их духовными строителями. Ещё раз повторим, духовность, это не мистика, не религиозная набожность, не поклонение. Это проявление человеческой воли, любви, самоотверженности во имя большего целого, во имя служения высоким идеалам и всем людям. Эти люди не себя видят в каком-то направлении, не удовлетворяют свои амбиции, будучи лидерами в области искусства или науки, они видят своё направление работы в себе, живут и дышат своей работой. Их физическим, творческим, умственным и духовным трудом поднимается и растёт статус города. И наша задача выявлять этих людей, знать их, следовать их высокому пути и тем самым вкладывать свою малую часть жизни в единую жизнь человека города.

Лоскутова Е.В.,

руководитель кафедры

Универсального философского знания

Историко-философские аспекты

изучения города как человека.

к методологии научно-практических экспедиций

Сложившаяся историческая и краеведческая наука рассматривает, в частности, город и регион как объект, т.е. изучает его форму, структуру, исторические факты и выделяет этапы и особенности развития. Хотя наукой выделяются определённые закономерности этих процессов, но все они в большей степени носят внешний, описательный характер.

Мы же стараемся увидеть город в его внутренней и внешней целостности, усмотреть его жизненный путь как живого существа, Души, человека. В этом смысле к городу-человеку применим подход Карла Ясперса, приведённый в его работе «Философия»:

«Человек как целое не объективируем. Поскольку он объективируем, он есть предмет... но в качестве такового он никогда не есть он сам.

По отношению к нему как объекту можно действовать посредством внешних рассудочных установлений согласно правилам и опыту.

По отношению к нему самому, т.е. как возможной экзистенции, я могу действовать только в исторической конкретности, в которой уже никто не есть «случай», но в которой свершается судьба.»

Таким образом, город как целое не есть просто объект анализа, он должен быть исследован как проявление своей экзистенции, которая выражает себя в пограничных ситуациях «исторической конкретности», не как случайность, но как собственный внутренний дух этого коллективного духовного иерархичного живого Субъекта, утверждающего новую ступень своей судьбы.

В своем анализе города как человека мы выходим за рамки предметности и объектности, и пытаемся увидеть город как Субъекта, целостного и единого в его биографическом становлении, усмотреть его историческое место в единой судьбе России.

По результатам исследования истории, промышленности, культуры, образования и науки делается предположение об уровне развития Субъекта города как духовном статусе его сознания. Осмысливается и оценивается фаза развития сознания Человека-города, выделяется её инволюционный или эволюционный характер.

Под инволюционностью понимается этап закладки определённых духовных архетипальных качеств, которые формируют целостную Личность человека-города, его внешний облик, происходящий из объективных природных условий данной местности, его особый психологический и социокультурный колорит как продукт этно-культурного взаимодействия племён, исторически сложившегося уклада жизни и особого менталитета населения, отождествляющего себя с данной пространственно-временной и духовной средой города уже как части государственного организма.

На этой стадии целостная Личность города поддерживает собственную идентичность, совершенствуется внутри своего жизненного пространства и осуществляет посильный вклад в различных направлениях жизни страны.

Этап эволюционности предполагает прохождение городом-Человеком особых кризисных, посвятительных точек в своей биографии, пробуждающих духовную волю, как экзистенцию единого Человека-города, выбор и вставание в ответственность за определенную часть Судьбы страны. Город встает как духовный воин, или духовный водитель, труженик, мобилизуясь и концентрируя все силы Личности в беззаветном служении Отечеству. Таковыми мы видим города-герои, например, Ржев, Смоленск, Курск и многие другие, потенциал которых развивался долгое историческое время, вызревал в полноценную многофункциональную и устойчивую единицу, утверждаясь на определенных рубежах страны. И в ответственный момент брал на себя главный удар, отстаивая жизнь свободного человеческого духа как вековую ценность целого народа.

В мирное время такие города-Субъекты являются центрами областей и регионов, способны «удерживать» целостность и взаимодействие различных сфер экономической, политической, культурной, научной и духовной жизни. В таких городах взрастают государственный деятели философии, религии, науки, культуры и промышленности, которые своим трудом представляют лицо государства, оставляют след в его биографии.

В биографии города мы видим не только последовательность лет и событий, но выделяем этапы и усматриваем индивидуальную цикличность, таким образом вырисовывается картина постепенного взросления Субъекта-города, его восходящее движение от освоения и формирования своего физического тела, к развитию и совершенствованию психической, интеллектуальной и духовной сфер.

Последовательность и становление этих сфер жизни соотносится с энергетическими центрами (чакрами) семеричного человека, рассматриваемого в восточной философии как особыми ступенями в храме человеческого духа.

В нашей концепции развития человека этап формирования физического тела человека-города соответствует его муладхаре, как этапу выживания в природной среде, борьбе за существование и укоренение на данной территории. Это достаточно долгий этап, который может длиться не одно столетие.

Если укоренение произошло, то данное поселение в том или ином виде переходит в свой следующий этап – свадхистхана – освоения окружающего пространства, строительство новых связей внутренних и внешних, увеличивается население, ведётся активная торговля, зарождается собственный уклад жизни, это аналог формирования чувственной сферы, отношений, психического плана города.

По мере укрепления границ и внутренней его организации происходит постепенное продвижение к третьему этапу – манипуры. Далеко не каждый город подходит к данной стадии, здесь, собственно, формируется именно город, гражданственность, политические, властные структуры, самостоятельность в принятии решений, претензия на лидерство среди других подобных городов. Это этап проявления волевых качеств города, воинственности, способности постоять за себя.

На начальной фазе этого этапа стоят завоевательные цели, борьба за ресурсы и новые пространства. Более зрелый этап характеризуется образом благородства, защиты для подвластных структур – поселений и деревень, а также опоры для столицы, если сам не является таковой. Этот этап соответствует активной разумной, интеллектуальной деятельности человека города. На этой ступени мы видим также развитую экономику, крепкие социальные институты, техническое оснащение, культурный уровень горожан, профессиональную и социальную дифференциацию.

Четвертый этап, анахата, подводит город-человека к особому посвятительному этапу вскрытия в нем способности к самопожертвованию, Здесь «происходит некоторое кардинальное изменение в человеке, которое делает его отличным от всех остальных живых существ на земле – он начинает не только обеспечивать своё выживание и размножаться, но и активно участвовать в жизни общества, помогая другим». Такую фазу проходят города, пережившие серьёзные потрясения, едва ли не стершие их с лица земли, аналог этого мы можем видеть в истории городов-героев Великой Отечественной Войны. Здесь вскрывается сердце города, взрастает его внутренний дух, рождается истинная религиозность и духовность.

Пятый этап – вишудха – возрождение, самовыражение, творчество и пассионарность, как особые качества человека-города.

Шестой – аджна – особое внутреннее, часто сокрытое состояние жизни человека-города. Оно не явно видно в устойчивом бытовом ритме его будней, скорее это фаза, происходящая в самоосмыслении и мировоззренческих установках его мыслителей, рефлексии исследователей истории и культуры города, активном взаимодействии с творческими союзами единомышленников, формировании школ и новых направлений в различных областях культуры, искусства, науки, философии.

Седьмой, завершающий этап – сахасрара – как достижение некой вершины своей целостности. Этот этап длится короткое время и переходит в новый цикл, начинающийся со своей муладхары.

Тысячелетняя история города может содержать несколько таких семеричных циклов или обнаружить только некоторые полноценные этапы.

Экспедиционные

отчеты

Переславль-Залесский: город-человек

статья-отчет об экспедиции в г. Переславль-Залесский Ярославской области (2011 г.)

Город – это не просто пространство, в котором живут люди, и не схема на карте, город – это живой Человек. У него есть дата рождения, этапы взросления, взлеты и падения – то есть своя биография.

Человек-Переславль восхищает своими «величием и мудростью».

Жизнь каждого человека зарождается в материнском чреве. Таким местом материнской силы для Переславля стало Плещеево озеро. В его окрестностях еще до прихода финно-угорских племен проживали представители индоевропейцев. Это подтверждается археологическими находками VIII-V тыс. до н. э. с характерной символикой (Бакаев А.М. «Берендеево болото: легенды, предания, факты, находки»). Согласно гипотезе проф. С. Жарниковой («Восточная Европа как прародина индоевропейцев») именно этот период в истории Волжско-Окского междуречья описан в древнеиндийском эпосе Махабхарата. Тогда зародилась на этой земле древняя ведическая (брахманская) культура, которая позднее трансформировалась в так называемые языческие культы славян. В сказаниях о берендеях, поклонении Синему камню, в святилище на Ярилиной плеши и проч. прослеживается эта духовная преемственность, глубоко проникшая в сознание людей.

Прошли века, и в этом благодатном месте родился город Переславль. Он стал не простым форпостом Владимиро-Суздальского княжества, через него проходил водный путь в северные земли. Спустя годы водный путь сменился сухопутным. Дорога стала и судьбой, и характером города. Мы не раз слышали от местных жителей, что прожив здесь даже 30 лет, они чувствуют себя «проездом».

Однако в этой особенности характера Человека-Города вовсе не стоит усматривать негатива. Путь всегда был символом движения, развития и устремления.

Переславльская земля во все века не только давала путь, она рождала и воспитывала сынов, которые служат России. Это наиболее выдающиеся и высоко продвинутые деятели города из разных областей науки, культуры, религии, общественно-политической сферы: «Эти люди своим трудом, подвигом, примером оставляют после себя настолько мощный след, что уже после своего ухода из жизни они продолжают вдохновлять на новые подвиги и свершения. Неслучайно мы стараемся увековечить их память, открывая музеи, культурные центры, устанавливая памятники. Таким образом эти подвижники как бы продолжают удерживать жизнь и развитие города своим незримым присутствием. И насколько высок уровень сознания группы этих подвижников, настолько высок и статус города.

Чем же определяется уровень сознания этих выдающихся людей? Почему мы называем подвижниками? Потому что они ценой своей жизни, буквально потом и кровью, часто ценой больших жертв со своей стороны сдвигали ход развития того или иного направления науки, культуры, религии, социальной, политической сферы и т.д. И уровень их сознания определяется степенью их отданности и жертвенности.

Этих людей всегда отличает огромная трудоспособность, незаинтересованность в материальной выгоде, осознание смысла своей жизни в служении человечеству. Путь их сложен, он сопровождается этапами искушений, соответственно, их преодолением, они всегда встречают на своем пути преграды, так как несут нечто новое и тем самым идут против течения, открывая это новое человечеству. В этом и заключается их подвиг и их крест». (Пашинина О.В., «Город как целостный человек, проявляющий себя во всех цивилизационных направлениях данного региона»).

Мы попытались создать духовный «иконостас» города Переславля. При этом под духовностью мы понимаем не мистику, не религиозную набожность, не поклонение. Духовность - это проявление человеческой воли, любви, самоотверженности во имя большего целого, во имя служения высоким идеалам и всем людям.

Переславльские святые: Никита Столпник, Димитрий Прилуцкий, Даниил Переславльский, Корнилий Молчальник и др.

Русские князья-цивилизаторы: Юрий Долгорукий, Александр Невский, Ярослав Всеволодович.

Ученые: М.И. Смирнов, А.К. Айламазян, Н.Г. Карташевский, С.Ф. Харитонов, Альбицкий П.М.,

Деятели искусства: иконописцы Федор Дернин, династия Казариновых, Д.Н. Кардовский.

Меценаты: Свешников И.П.

Именно эти подвижники своей жизнью проложили еще одну дорогу Переславля, только не водную, не сухопутную, а духовную.

Процветание Человека-Переславля будет обеспечено, если жизнь города начнет концентрироваться именно вокруг этого – духовного пути.

Предпосылки к этому на лицо. Множество нынешних подвижников продолжают их подвиг и этим укрепляют духовный путь Человека-Переславля. Следующим шагом должна стать консолидация усилий этих замечательных людей и объединение вокруг них новых подвижников.

Летняя экспедиция в г. Клин Московской области

(2014 год)

В этом году экспедиция была посвящена проведению культурологических исследований, встречам со специалистами различных направлений и обмену идеями.

Цель экспедиции заключалась в освоении научно-экскурсионного метода исследования города как человека, разработанного Иваном Михайловичем HYPERLINK "http://centerski.ru/index.php/2012-08-14-15-04-20/ekspeditsii"Гревсом – русским историком, одним из основоположников отечественного краеведения.

Итогом экспедиции стала встреча с представителями отделов культуры г. Клин, посвященная обсуждению исследований и предложений по перспективному развитию.

В течение шести дней наши сотрудники посетили основные исторические места города, встретились с представителями творческой интеллигенции.

-------------------------

Город очень интересен своей историей, и в первую очередь людьми, менявшими внутренний и внешний облик Клина своим творчеством, трудолюбием, высокими идеями и новыми мыслями, причем как в прошлом, так и в настоящем.

Началось знакомство с городом с посещения краеведческого музея и обзорной экскурсии по Городу – так называется центральная, самая древняя часть города. Экскурсию проводила научный сотрудник музея Надежда Евгеньевна Лисицина. Здесь мы получили информацию об истории города и края, и о людях, которые оказали влияние на его развитие, осмотрели центр города, Торговые ряды и купеческую застройку XIX века, Троицкий собор и Успенский собор.

Так же в краеведческом музее нам удалось встретиться с историком Павлом Валерьевичем Пустырёвым. Павел Валерьевич прочитал лекцию по археологии Клинской земли, из которой мы узнали, что с археологической точки зрения Клин плохо изучен, и провел экскурсию в военно-патриотическом музее «Подвиг». Экспозиция музея переносит посетителя в страшные, но великие дни Великой Отечественной войны. Проникновение мыслями и чувствами в этот роковой момент нашей истории происходит благодаря «живым» экспонатам, которые были найдены на раскопках ребятами из поискового отряда «Подвиг», одним из руководителей которого является Павел Валерьевич. Деятельность поискового отряда и музея помогают увековечить память о воинах, погибших на территории Клина и Клинского района в годы Великой Отечественной войны, играют великую роль в патриотическом воспитании подрастающего поколения и сохранения памяти о Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.

В доме-музее Гайдара А.П. заведующая музеем Наталья Владимировна, энтузиаст своего дела, провела замечательную экскурсию, небольшая экспозиция с лихвой восполняется рассказом экскурсовода.

Музей основан в 1989 году в домике, который писатель снимал на лето у местного жителя с многочисленным семейством. Дочь хозяина дома Дора Матвеевна стала супругой Гайдара – так в его книгах рядом с мальчиком Тимуром появилась девочка Женька (имя дочки Доры Матвеевны). После войны на домике повесили мемориальную доску, а в конце 1980-х он был передан под музей.

Свое самое известное произведение «Тимур и его команда» Аркадий Петрович написал именно в Клину. Мы вспомнили человека с непростой судьбой, патриота, человека, который следует своим нравственным ценностям.

Прогулка по усадьбе Демьяново вместе со Светланой Алексеевой была очень эмоциональной и познавательной. Владельцами усадьбы в разное время были Б.Д. Мертваго, друг А.С. Пушкина, затем адвокат В.И. Танеев, брат композитора С.И. Танеева. В Демьяново время от времени гостили П.И. Чайковский, А. Н. Скрябин, А.М. Васнецов. На дачах у Танеева подолгу жили: ученый-естествоиспытатель К. А. Тимирязев, имевший там свою лабораторию; семья Гнесиных, профессура московского и петербургского университетов. Родным местом называет Демьяново поэт Серебряного века Андрей Белый.

Церкви Успенья Богородицы в усадьбе Демьяново посвятила строки Светлана Алексеева:

Музей-заповедник П.И. HYPERLINK "http://tchaikovsky-house-museum.ru/index.shtml" HYPERLINK "http://tchaikovsky-house-museum.ru/index.shtml"Чайковского. Экскурсовод Елена Викторовна Шмелева провела потрясающую экскурсию по музею. Дом-музей П.И. Чайковского – одна из основных достопримечательностей небольшого подмосковного города Клин. Это старейший музыкальный музей, основанный в 1894 году братом великого композитора, Модестом Ильичом. Именно он бережно сохранил обстановку, архив, библиотеку, личные вещи последних лет жизни композитора и примечательный стол-сороконожка (за ним умещалось 20 гостей, т.е. 40 ног, отсюда и название). Также здесь представлен столик, за которым написана Симфония №6 и балет "Щелкунчик". После экскурсии в малом зале можно послушать музыку П.И. Чайковского.

Музей-усадьба Д.И. HYPERLINK "http://shakchmatovo.amr-museum.ru/" HYPERLINK "http://shakchmatovo.amr-museum.ru/"Менделеева, с. Боблово. Музей-усадьба Дмитрия Ивановича Менделеева – памятник отечественной науки и культуры. Более 40 лет он прожил на Клинской земле в селе Боблово. В экспозиции музея хранятся документы и личные вещи
Д. И. Менделеева и его семьи, коллекция предметов крестьянского быта, библиотека по истории Русского физико-химического общества. О многих событиях, связанных с жизнью Менделеева, его родственников и гостей рассказывает экспозиция музея и фотовыставка, расположенная в сохранившемся доме профессора Н.П. Ильина, друга и соратника Дмитрия Ивановича.

Город – это не только площади, дома, памятники и музеи. Город – это, прежде всего, люди, живущие в нем. Именно поэтому в экспедиции прошли встречи с представителями творческой интеллигенции города Клин.

Арсен Галактионович Кучухидзе – художник по металлу. За служение искусству Арсен Галактионович удостоен высокого звания «Народный мастер СССР». Он посвятил своему делу почти сорок лет. Некоторые его произведения долгие годы украшают родной город. Это и объемная металлическая скульптура почтаря на Стеле при въезде в Клин и ажурные фонари, чеканный герб на административном здании, шпиль музея елочных игрушек и оформление портала Краеведческого музея. Сайт художника: http://arsen-dze.ru/.

Татьяна Борисовна Курилкина – руководитель кружка глиняной игрушки в г. Высоковске. Встреча состоялась в доме культуры г. Высоковск, построенном век назад купцом-меценатом Кашаевым как народный театр. Татьяна Борисовна – энтузиаст, прекрасный педагог, который не только обучает работе с природным материалом – глиной, но и воспитывает в детях любовь к своим корням, к своей земле, народным традициям и культуре.

Светлана Дмитриевна Алексеева: после окончания Тверской государственной медицинской академии работает врачом-педиатром в г. Клин, мама троих детей и светлый, оптимистичный человек, любящий свой край.

Светлана с раннего детства пишет стихи, строки, посвященные г. Клин, использованы в этой статье. Светлана является лауреатом и призёром различных поэтических интернет-конкурсов. Лауреат
3 степени Международных литературных встреч «Каблуковская радуга» в номинации «Поэзия» в 2011 году. Финалист-призёр III-го Международного конкурса «Цветаевская осень», 2011 г. Победитель Литературного конкурса им. Булгакова «Медицинской газеты» в 2011 году. Имеет печатные публикации в «Медицинской газете», газете «Школьник», газете «Серп и Молот», газете «Луг духовный», газете «Про нас», журнале «Окна», различных поэтических сборниках и альманахах.

Овчинникова Ирина Викторовна – директор Центральной Библиотечной системы. Ирина Викторовна рассказала нам об очень интересной и разнообразной деятельности библиотек города. Энтузиазмом и трудом сотрудников издаются уникальные книги как для взрослых, так и для детей, знакомящие читателей с историей города, его великими людьми. Также в стенах библиотеки организованы различные регулярные и разовые мероприятия, получившие интересное название «Интеллектуальный досуг».

Кульминацией экспедиции стал Круглый стол в центральной библиотеке г. Клин, на котором была представлена разработанная в экспедиции концепция Человека-города Клин. Участники Круглого стола:

Овчинникова Ирина Викторовна, директор Центральной Библиотечной системы.

Петухова Галина Петровна, директор музейного объединения.

Митькина Галина Владимировна, заведующая сектором краеведения в библиотеке.

Гречихин Александр Иванович, краевед, специалист по Великой Отечественной войне.

Ближе к середине встречи участники, представляющие интеллигенцию Клина, проявили интерес к нашим смелым гипотезам (лежащий город-человек на карте), задавали вопросы, подсказывали.

В завершении встречи состоялась беседа о дальнейшем развитии города, где мы поддержали новые направления работы - важные и воспитывающие духовно подрастающее поколение города - направления музейной педагогики и активной библиотечной деятельности (интеллектуальный досуг, просвещение и т.д.). Сами участники в итоге беседы сформулировали, что им необходимо объединяться, и это сделать должны именно они.

Выступление экспедиционной группы

Академии Универсального Синтеза перед интеллигенцией г. Лиски, Воронежской области

(2015 г.)

(присутствовали: представители различных общественных и культурных организаций города и района)

Академия занимается разработкой новых методов культурологического изучения городов, а именно: метода исследования города как единого живого организма.

Этот метод называется научно-экскурсионным. Одной из методологических основ такого исследования является концепция, разработанная выдающимся отечественным историком и краеведом рубежа XIX-XX столетий, Иваном Михайловичем Гревсом, родившимся, кстати, в селе Лутовиново Воронежской губернии, в 1960 г. (умер в 1941 г.). Гревс рассматривал город как живую коллективную личность со своей собственной биографией, историей, характером и Душой.

И.М. Гревс, говоря о краеведах, называл их подвижниками: в старину Душу спасали в монастырях, а теперь ее поддерживает краеведение. Он говорил о «надорганическом мире», то есть, о мире Души. Для Гревса свобода и культура были нераздельны. По его мнению, творцы культурных ценностей – общественные объединения и союзы, которые обладают огромной силой и создают то, что невозможно разрушить. Образованные слои общества призваны просвещать народ и одновременно обогащать его опытом. Сила культурного подвига, как утверждал Гревс, определяется богатством и насыщенностью традиций, и вместе с тем – энергией новых элементов движения, что ярко проявляется здесь, в Лисках.

Единственным подлинным носителем культуры и источником познания мира Гревс считал вдохновенную, творческую человеческую личность, а потому в своих исследованиях обращался к жизнедеятельности таких ярких, выдающихся индивидуальностей, как Тацит, Гораций, Данте и другие. Гревс определял эпоху через собирательную личность данного времени с ее уникальной биографией. Кроме того, по мнению Гревса, путь человечества к единству лежит через братство народов.

С точки зрения геологии место расположения города Лиски – особенное: Воронежская антиклиза, здесь по Дону проходит тектонический разлом, которым обусловлены особенности рельефа. Холмы, овраги, изломы рек, низменность – все это находит свое отражение в характере человека данного места (на эту взаимосвязь указывали и И. Гревс, и Н. Гумилев). Характер человека данной местности – широкий, свободолюбивый, открытый и бесстрашный, сильный и противоречивый.

Опираясь на археологические данные, в особенности на данные исследований Костенковско-Борщевского комплекса, Маяцкого городища, Мастища, можно выдвинуть гипотезу о существовании некоего этнического котла, куда на протяжении 45-50 тыс. лет стекались миграционные потоки с юга, с севера, формируя сначала индоевропейский расовый тип, а позднее – различные этносы, включая славянский.

Что касается развития психической сферы человека-города, о субъекте, который здесь формировался, говорят нам данные геологии, географии, археологии. Это место магнитизирует, притягивает, собирает и удерживает талантливых людей своей сильной энергетикой, красотой и величием природы. Красота места раскрывает особое психоэмоциональное состояние сознания человека, что напрямую связано с развитием культуры и искусства человека-города. Отсюда такая активность проявления творческих процессов в человеке, этим объясняется большое число клубов в вашем городе.

Что касается умственной, или ментальной сферы – она образована всей совокупностью достижений человеческой мысли в масштабах данного города, имеющей преимущественно научный потенциал, и за этим будущее города.

Физическое тело города образует не только биологическая масса всех проживающих в городе людей и природная среда, но также и архитектурная, и промышленно-производственная среда, те материальные ценности, которые она производит.

И вся эта троичность сфер удерживается неким фокусом, который и есть Душа Города. Это не поэтическая метафора, это абсолютно реальная группа Душ наиболее выдающихся и продвинутых деятелей города в разных областях науки, культуры, религии и общественно-политической сферы: «Эти люди своим трудовым подвигом, своим служением оставляют после себя настолько мощный след, что после своего ухода из жизни продолжают вдохновлять нас на новые подвиги и свершения. Не случайно вы стараетесь увековечить память о них, открывая музеи, культурные центры, устанавливая памятники. Таким образом эти подвижники продолжают удерживать Жизнь и развитие города своим незримым присутствием. Насколько высок уровень сознания этих подвижников, настолько высок и статус города. Уровень их сознания определяется степенью их отданности и жертвенности» (Пашинина О.В., «Город как целостный человек, проявляющий себя во всех цивилизационных направлениях данного региона»). И вся целостность данного человеческого рода и есть «на-род» - нарожденный этим родом, в то время как те, кто не соответствует этому архетипу, и есть «у-роды».

Теперь рассмотрим фазы развития сознания человека-города, выделяя их инволюционный и эволюционный характер.

Под инволюционным процессом понимается закладывание духовного архетипа целостной личности города, а эволюционный этап предполагает прохождение особых посвятительных моментов биографии, пробуждающих духовную волю, ставящих в точку выбора, в позицию ответственности за определенную часть судьбы страны.

«Идти в глубь времен значит идти внутрь самого себя. [...] глубина времен есть глубочайшие сокровенные пласты внутри самого человека». (Николай Бердяев).

Пропуская через себя историю, мы рассматриваем и познаем собственные глубины. Мы изучаем жизнь великих людей города в следующем ключе: выделяем их жизненное кредо, идеи, которые они воплощали, особые человеческие качества, методы преодоления препятствий на пути к достижению цели. Например, Александр Карпович Лысенко. На наш взгляд, его кредо – служение людям и процветание города. Его особые человеческие качества – душевность, простота, человеколюбие, мудрость, высокие организаторские и творческие способности, высочайшая работоспособность.

И следующий шаг – это работа с собственным сознанием, в которой мы опираемся на опыт этих людей. Мы соотносим свой жизненный путь и личный опыт с их точками выбора, их способностью к преодолению препятствий и проявленными в них качествами.

Итоги и методы этой работы мы несем в мир, в свою социально-педагогическую, профессиональную деятельность, передаем этот опыт другим. Этим мы выходим на познание законов мироустроения и внутренних законов, познавая себя как часть единого человечества Земли.

От темной материи до кристалла:

зарождение, становление, развитие города Александрова Владимирской области

(по материалам экспедиции 2015 г.)

События	Век	Год	Интерпретация (период развития, кризисы и посвятительные точки)
Предыстория. Финно-угорские культуры и племена. 3-1,5 тыс. лет назад, в эпоху раннего железа, на территории современного Александрова формируются поселения дьяковской культуры. В долетописные времена - меря и мурома (это упоминается в «Повести временных лет», охватывающей период 5-6 века, раннее средневековье).	III-I тыс. до н.э.		Зарождение жизни в регионе. Протоматерия будущего города - ее первичное собирание.
Начало славянской колонизации. «На территорию Александровского района пришли, смешавшись с мерянами и между собой, с северо-запада - ильменские (новгородские) словене, с запада - кривичи, с юга-запада - вятичи». Мирная ассимиляция с угро-финскими племенами.	IX н.э.		Дифференциация материи. Примечание: сравнительно большое количество «священных камней» в окрестностях Александрова (синие камни Берендеева болота, следовик в Неелово, Синь-камень с Плещеева озера и т.д.).
Начало христианизации края.	X		Формирование особого пространства (места) внутри новой Руси.
По некоторым данным, «в 990 году, на месте, где сейчас находится кинотеатр «Сатурн» был основан первый храм Александровской земли - деревянная церковь Святителя Николая Чудотворца. Это место называлось Никольский погост»		990	Зарождение поселения.
Формирование православной культуры. Борьба с язычеством.	XI-XII		«Пахтание океана». Внутриутробное созревание плода, структуризация (муладхара).
Историк В. Снегирев уверяет, что слобода известна с 13-го века. В. Струков говорит, что слобода впервые упоминается в духовной (завещании) Ивана Калиты (1339). С. Веселовский относит первое упоминание к 15-му веку, и к началу 16-го века – М. Куницын. Есть устойчивое мнение, что Александрова слобода упомянута в завещании Дмитрия Донского (1389). «В середине XIII в. Великую слободу, как она тогда называлась, в составе переяславского княжества унаследовал от отца князь Александр Ярославич (позднее Невский). В 1302 княжество перешло во владение московского князя Даниила, младшего сына Александра Невского. С этого времени Переяславская земля навсегда перешла в руки московских князей». «В правление Калиты формируется такой феномен, как волость Великая Слобода, совпадающая с границами современного Александровского района Владимирской области. Иными словами, едва ли не вся территория этого некогда дикого и лесного края была объявлена «особой экономической зоной».	XIII-нач. XIV		Продолжение созревания и формирования. Очерчиваются границы, проявляется звук (имя). Субъекты — Александр Невский, Иван Калита.
«Первое упоминание о Великой слободе встречается в жалованной грамоте сына Дмитрия Донского, князя Юрия Дмитриевича, Стефано-Махрищенскому монастырю 1434 г. В начале XV в. Великая слобода — волостной центр, где жили княжеские люди» Волость Великая слобода упоминается впервые в 1339 году в завещании московского великого князя Ивана Калиты. Судя по всему, именно при нём эти окраинные московские земли стали интенсивно заселяться. Землевладельцы из числа московских бояр (Иван Кобыла, Фёдор Бяконт и др.) призывали на новые не слишком плодородные, но спокойные места людей из других земель и княжеств и давали «новоприходцам» различные льготы. Центром новой волости стало село Слобода (нынешняя Старая слобода), которое впоследствии, скорее всего по имени одного из владельцев, стало называться Александровской слободой.	XV		«Предродовой» период.
Рядом с ним великий князь Василий III (1505–1533) купил для охотничьей «прохлады» маленькую деревню Кушниково и переименовал её в Новое село Александровское. «В начале XVI в. название «Великая слобода» исчезает, возможно, слобода сгорела, вместе с ней исчезло и название. История Нового села Александровского документально отмечена с начала XVI в. в завещательной грамоте князя Ивана III от 1504 г. Древнейший центр волости Великая Слобода – нынешнее село Старая Слобода, которое до 16 века называлось сначала просто Слобода, потом Александровская Слобода. Современный город Александров – искони село Кушниково, переименованное Василием III в Новую слободу Александровскую, а затем названное просто Александровой Слободой. В 1513, как сообщает летопись, прибыл в Александровскую слободу московский князь Василий III, и Новое село становится «местом для прохлады» князя при его летних разъездах по монастырям.» «Василий III избрал Александрову слободу местом для отдыха и остановок на пути к северным святыням. Здесь же были любимые охотничьи угодья князя. Великий московский князь повелел построить Русский Версаль: хотелось ему иметь загородную резиденцию, куда можно было бы выезжать, чтобы охотиться и закатывать пиры. Пять лет, с 1508 по 1513 год, возводили на Александровской земле дворец, предназначенный для веселья и забав. Был выстроен роскошный дворец; в строительстве принимали участие итальянские и русские мастера, работавшие на постройке зданий Московского Кремля. В летописях новые постройки обозначены как «свой двор» великого князя. С 1513 года в Александровой слободе стали постоянно бывать и сам Василий III, и его семья, и весь княжеский двор.» «В 1513 по распоряжению Василия III возводится каменное здание - Покровский собор (в том же XVI в. переосвящён в Троицкий) с отдельно стоящей колокольней. Летописец под 7022 г. от сотворения мира отметил, что церковь «священа бысть 11 декабря в Новом селе Александрове, тогда же князь великий и во двор вшел».	XVI	1508-1513	Рождение, «крещение»: • очерчено выбором место. • выстроена «ость», позвоночник: каменный храм с колокольней. • определен путь (христианство). • дано имя: Новое село Александровское. Субъект: Василий III.
Василий III, по примеру западноевропейских монархов, решил построить резиденцию и выбрал для этого Александровскую слободу. Очарованный красотой ее природы, богатством охотничьих угодий, близостью к духовной обители, месту своего крещения - Троице-Сергиевому монастырю, великий князь направил в слободу лучших русских и итальянских мастеров, руками которых был создан Московский Кремль. В кратчайший срок, с 1508 по 1513, они возвели роскошный «европеизированный» загородный дворец, одну из дальних резиденций московского государя, способную разместить не только великокняжескую семью, ближайшее ее окружение, но и значительное число членов Государева двора, рядовых дворцовых служителей из двора. Василий III был в слободе в 1525, перед разводом с первой женой, Соломонией Сабуровой, осенью 1528 великий князь принял в слободе посольство Казанского ханства; поездки Василия III в слободу стали особенно частыми с середины 20-х гг. XVI в.		До1533	Расширение владений, освоение земель (свадхистхана).
В 1533 году на огромных территориях, включавших в себя и Александровскую Слободу, случается сильнейшая засуха; в этом же году умирает князь Василий III. В 1534 году Елена Глинская приказывает строить укрепления в Новом селе Александровском, сделать из загородной резиденции крепость, которая защитила бы, в случае чего, от внутренних врагов. С 1532 по 1563 годы летописи фиксируют 11 приездов Ивана IV в Александрову Слободу.		1534	Точка перехода. Смена субъекта. Начало проявления манипуры.
Иван Грозный. Опричнина. «Был в Слободе Государев двор, стояли войска опричников: «верстах в трех от Слободы стояла на заставе воинская стража и останавливала проезжих, спрашивая каждого: кто он и зачем едет в неволю? Этим прозванием народ, в насмешку, заменил слово «слобода», значившее в прежнее время свободу». (А.К. Толстой). Действие повести А.К. Толстого «Князь Серебряный», имеющей подзаголовок «Повесть времен Иоанна Грозного», происходит именно в Александровской слободе. Это «слобода-неволя» обыгрывается и в другой повести российского драматурга Д.В. Аверскиева – «Слобода – неволя». Действие оперы Н. Римского-Корсакова «Царская невеста» тоже происходит там же, в Александровской слободе. Основные действующие лица в опере – опричники, в том числе и небезызвестный Малюта Скуратов» - Распятскую церковь-колокольню построили по приказу первого русского царя Ивана Грозного после покорения им Новгородских земель. Царь пожелал построить колокольню в знак объединения Руси. - Культура, творчество, общество, политика, религия. Александрова Слобода — практически столица вплоть до отъезда Ивана Грозного в связи со смертью царевича Иоанна.		1565-1581	Становление и расцвет «манипурной (интегрированной) личности» во всех ее ярких проявлениях.
В начале XVII века Александровская слобода была сильно разрушена поляками: в 1609 и 1611 годах её дважды захватывали отряды во главе с Яном Сапегой. В 1609 году поляков из Слободы прогнал Михаил Васильевич Скопин-Шуйский, одержав победу на Каринском поле (в 2003 году на этом месте установлен памятный знак). В 1611 году Слободу от захватчиков освободили уже ополченцы Минина и Пожарского, после чего вместе со слободскими ратниками двинулись на пленённую Москву.	XVII	1609-1612	Достижение личностной интеграции, самостоятельности, самоопределённости, способности к концентрации сил, воли. Кризис манипурной личности. Необходим пересмотр и видение своей отдельности и малости. Осознания себя частицей большего целого – государства. «Сброс ступени». Смена субъекта.
«После Смуты, изрядно потрепавшей Александрову Слободу с окрестными сёлами и деревнями, Михаил Фёдорович Романов, как и предшествующие ему царствующие особы продолжал обустраивать свою загородную резиденцию в Слободском стане, как в то время называлась эта местность. Около 1630 года на месте разрушенного царского дворца для Михаила Фёдоровича был выстроен деревянный».		1615
Основание Успенского женского монастыря. «В период правления Алексея Михайловича местные купцы обратились к игумену близлежащего монастыря Лукиану за ходатайством перед царем о разрешении основать женский монастырь на развалинах царской резиденции столетней давности. Согласно монастырской летописи Успенского женского монастыря 15 апреля 1650 года царь Алексей Михайлович разрешает передать для «благого для» бывшую домовую церковь Василия III и примыкающую к ней с севера Каменную палату. Игумен Лукиан был первым духовником Успенского женского монастыря, после его смерти (1654 год) этот пост занял в 1658 году игумен Корнилий. Под его руководством началось строительство монастырских корпусов, которое продолжалось около 20 лет. Успенский женский монастырь - единственная в Древней Руси крепость, которую создали женские руки: в строительстве монастыря принимали участие настоятельницы. Не хватало рабочих рук. И тогда игумен монастыря Корнилий поставил на работу женщин. Примерно в середине 1670-х годов к монастырю отошёл Троицкий собор».		1650	Точка инициации: раскрытие женского принципа (начало анахаты).
В 1689 году после прокатившихся слухов о том, что царевна Софья со стрельцами замышляет убить Петра Алексеевича и вдовствующую царицу Наталью Кирилловну, напуганный 17-летний Петр с матерью и женой Евдокией Фёдоровной бежит из своей резиденции в Преображенском селе сначала в Троице-Сергиев монастырь, а затем в загородную царскую резиденцию в Александровой Слободе. Вслед за Петром сюда приезжают патриарх Иоаким и верные Петру пешие и конные полки, вошедшие в историю под названием «потешных». Здесь на Немецких горах Петр проводит учения со своим «потешным полком».		1689	Субъект - Петр I
Пострижение сестры Петра I - Марфы (инокиня Маргарита)		1698	«Женский», материнский, вынашивающий, рождающий принцип. Накапливание городом сознания, глубины сердца, сердечности.
Пострижение первой жены Петра Евдокии Федоровны	XVIII	1718
Заточение свояченицы Меньшикова Варвары		1728
Ссылка цесаревны Елизаветы Петровны Анной Иоанновной		1729-1741
1 сентября 1778 г. указом Екатерины Великой Слобода была преобразована в уездный город Александров Владимиро-Костромского наместничества. В 1781 году Александрову «по высочайшему соизволению» был жалован герб, в 1788-м утверждён первый регулярный план города, который лёг в основу последующих застроек. С 1796 года Александров становится уездным городом Владимирской губернии.		1778 1781 1788	Инициация и посвятительная точка в биографии города, новый статус, начало нового этапа в судьбе государства, Герб - концептуальный символ, осмысление своего предназначения. План города - ментальная концепция дальнейшего развития Возникает ментальный аспект (переход на 5-й план, вишудха).
1 мая 1818 г. в городе случился большой пожар, на посадской стороне выгорели все деревянные строения, почти половина всего Александрова. Историки считают, что это событие не позволило Александрову стать крупным промышленным центром.	XIX	1818	«Огненное очищение», раскрытие внутренней силы духа, крещение огнем, где город выстоял и возродился в новом качестве духовной силы и опоры государству.
С начала XIX века - мощное развитие фабричного производства и торговли, мануфактуры и купечество, развитие строительства, торговых коммуникаций			Период усиленной интеграции в жизнь страны и зарубежного мира, расширение связей, «системы единого кровотока». Активное раскрытие ментальной сферы, просветительская деятельность.
Железнодорожная станция, строительство и расширение железной дороги		1862-1870
1874 году открылась женская гимназия - первое официальное учебное заведение, а в 1875 году - трёхклассное городское училище. В 90-х гг. XIX века создаются торговое, приходское начальное и столярное училища, мастерская школа для девочек.		1874
Построен вокзал	XX	1903
«Александровская республика»		1905
Бескровная смена власти. Основана собственная газета		1917
Первая электростанция		1930	«В работу берутся» электричество и эфир: волновые процессы, нервная ткань. В городе возникает яркий научный аспект, который продолжает раскрываться в течение многих лет.
Переезд Радиозавода №3		1932
В XX веке Александров получил известность и как «столица 101-го километра», где вынуждены были жить общественные деятели, ставшие жертвами сталинских репрессий. Среди них венгерский писатель Йожеф Лендел, художник Виктор Тоот, переводчик Борис Лейтин, архитектор и археолог Пётр Барановский, физикохимик Лев Полак.		Годы репрес-сий	Приток и мощная концентрация интеллекта, несущего новые научные, творческие и общественные идеи.
В годы войны, защищая Родину, погибло около 13 тысяч александровцев.		1941-1945	Город отдает своих сынов, жертвуя частицу себя в жизнь страны, большего целого. Самосознание города.
26 октября 1956 года в Александрове принят в эксплуатацию лабораторный корпус Всесоюзного научно-исследовательского института пьезоматериалов (ВНИИП). За короткое время институт не только дал новые рабочие места, но и внес дух интеллигентности в сугубо «пролетарский» Александров. 10 апреля 1963 года ВНИИП преобразован во Всесоюзный научно-исследовательский институт синтеза минерального сырья (ВНИИСИМС), технологии и продукция которого долгое время не имела аналогов в мире.		1956-1963	Работа с кристаллами как высшая точка, поставленная человеком-городом через конкретную науку (кристаллы - совершенно особый класс вещества, «хранители», «преобразователи» и разных свойств «трансляторы» информации, инструменты для виртуозной и сложной работы с энергией различных типов).

Рабочая гипотеза: город Александров «проявлял качества кристалла» на протяжении всего своего существования, будучи «накопителем», «преобразователем» и «ретранслятором» определенных идей, встроенным в «плату» России.

Духовная биография и качества Человека города Зарайск

По материалам экспедиции Академии Универсального Синтеза

в Зарайск, 07.08.16. – 13.08.16.

Состав группы:

Руководитель - Т.А. Плешакова.

Члены экспедиции: О.В. Пашинина, Е.В. Лоскутова,

Н.В. Большакова, М.В. Воробьева, Т.И. Домасевич,

В.Н. Сироткина, Н.А Анохина, М.Х. Воронцова.

Зарайск – один из уникальных городов Подмосковья. Город находится на юго-востоке Московской области, на правом берегу реки Осетр.

В данной работе мы постарались отразить вехи биографии города, его особенности и качества не с привычных внешне описательных позиций, но с точки зрения духовного смысла событий жизни города.

Древность зарайской земли

Уникальность места, на котором расположен город, связана, прежде всего, с тем, что на территории Зарайска численность археологических памятников почти вдвое выше, чем в среднем по Московской области, при этом стоит учесть, что открыто еще не все. Кроме того, это самые древние из найденных на территории Подмосковья стоянок, датируемые 24–22 тысячелетиями до нашей эры.

Здесь представлены практически все археологические эпохи, начиная от верхнего палеолита: костенковско-авдеевская, иеневская, дьяковская, средневековая. О чем это говорит, и что из этого следует?

Мы рассматриваем археологию не только как материальное наследие. За каждым археологическим слоем стоит культурный, цивилизационный, духовный след, который оставлял каждый живший здесь древний народ. Таким образом, цивилизационная и духовная мощь этого места прирастала с появлением каждой следующей археологической эпохи и культуры.

Исходя из этого, мы можем говорить о том, что Зарайск имеет глубокий духовный и культурный корень. Этот корень не просто многообразен, он универсален, так как народы, жившие здесь, приносили и развивали самые разные традиции.

Культура верхнего палеолита, открытая на территории Зарайска, показывает высокую для своего времени организацию, которую мы видим в конструкции жилищ, четкой ориентации линии очагов. Высокая организация поселения позволяет говорить о развитой ментальности древних людей.

Фигурки древних Венер и бизона, которые являются «жемчужинами» палеолитической коллекции древнего Зарайска, даже если они и не были изготовлены местными умельцами, а принесены издалека, свидетельствуют о тонкой психической организации древних людей, населявших эти территории.

Более поздняя мезолитическая иеневская культура с её оружейными ремеслами несла с собой дух силы и воинственности.

Само место с течением времени не просто сохраняло материальные предметы, но фиксировало субстрат непрерывно возрастающего менталитета и сознания древних жителей разных эпох.

Этот глубокий культурно-духовный корень во многом составил потенциал самого места, на котором позже возник древний город Зарайск.

Становление города

Установление города относится к рубежу XII–XIII веков и связано с важнейшим событием, описанным в «Повести о принесении иконы Николы Заразского из Корсуня». Появление покровительства Николая Чудотворца в момент обретения иконы здесь не случайно. Это событие венчает все культурные и духовные достижения предыдущих цивилизаций. Зарайский кремль был построен как «каменная оправа» иконы Николая Чудотворца, а по сути как оборонительное укрепление духовного Источника.

Это время для Зарайска является своего рода «осевым», не случайно историю города начинают именно с этого времени и связывают с приходом иконы.

Именно здесь, в этот момент, встает единство глубокого многослойного культурно-духовного корня и высокого духовного Источника.

История города не творится сама собой, ее создают люди, живущие на земле. Так и Зарайск строился великими субъектами, которые стали отцами-основателями города. Это князь Феодор Юрьевич и священник Евстафий, принесший икону Николы из Корсуня.

Здесь стоит отметить очень важный момент, который станет определенной тенденцией в истории города: своего рода духовные группы, направляющие под водительством высокого духовного Источника жизнь города, представленные государственным деятелем и священнослужителем.

Смутные времена и подвиг Зарайска

Следующий важнейший этап жизни города связан с его новым духовным статусом – не просто самостоятельной административной единицы, но части большего целого – государства. В начале XVI века Зарайск присоединяется к Московскому княжеству и становится его южным форпостом, многократно отражая набеги крымских татар.

В смутное время (начало XVII века), когда соседние княжества подчинились литовцам, Зарайск при поддержке рязанского ополчения и во главе с Д.М. Пожарским встал в задачу защиты целостности государства, как часть России. Тем самым в трудной ситуации выбора Зарайск проявил не только мужество, но и духовную верность Отчизне, и такое качество как отдача себя в большее целое.

И здесь мы опять видим группу высоких субъектов – это воевода князь Дмитрий Пожарский и настоятель Никольского храма протопоп Димитрий Леонтьев, силами которых горожане были удержаны в повиновении законному государю – Василию Шуйскому.

Современность

Благодаря богатой древней истории города, его высокому духовному Источнику и глубокому «корню» был заложен уникальный потенциал современности, несущий духовно-культурные гены великих предшественников.

Рассмотрим эту преемственность.

В Зарайске в средние века мощно встало православие: на территории небольшого города было огромное количество церквей, которые стали оплотом не только духовности, но и ментального развития города. Стоит упомянуть Никольский храм, который был одним из главных летописных центров Руси и по сей день является главным собором города. Здесь Евстафий и его потомки в течение 335 лет трудились над летописями, признанными шедеврами древнерусской литературы.

Кроме того, оплотом образования в Зарайске были школы, гимназия, училища (приходское, уездное, реальное и духовное).

Сейчас образовательные традиции в Зарайске продолжает Педагогический колледж имени В.В. Виноградова, с уникальным педагогическим коллективом которого нам удалось встретиться.

Наследник древних летописцев, мастеров духовного слова и, образовательных традиций, сегодня город является хранителем чистоты русской речи.

Также стоит перечислить всех великих субъектов, связанных с Зарайском, подвигом и трудом которых строилась культура русской речи. Здесь родился выдающийся русский филолог В.В. Виноградов, имя которого носит педагогический колледж. В Зарайске жил А.И. Куприн, под Зарайском проводил лето Ф.М. Достоевский, часто бывал здесь С.А. Есенин. Родовые корни А.С. Пушкина и М.А. Шолохова также связаны с Зарайском.

Таким образом, научная значимость города проявлена именно в гуманитарных направлениях: педагогика, лингвистика, история и краеведение, связанное с именем замечательного зарайского краеведа В.И. Полянчева.

В Зарайске сложилась уникальная творческая среда. И это тоже не случайность. Мы уже упоминали о духовных корнях, в этой связи стоит вспомнить палеолитические скульптуры возрастом около 22 тыс. лет, найденные на территории Зарайского кремля и свидетельствующие о тонкости восприятия формы и чувстве красоты древних «зарайцев». Неудивительно, что эта земля в XIX веке породила замечательного скульптора – Анну Семеновну Голубкину. Сейчас в Зарайске существуют объединения художников и литераторов, которые работают на высоком творческом уровне.

Важнейшими качествами Человека города являются щедрость и способность сохранять духовно-культурное наследие. Это выразилось в меценатстве, связанном с именем А.А. Бахрушина.

В итоге, обобщая наши исследования, мы выделили следующие качества Человека города Зарайска.

На физическом плане жизни:

• стойкость,

• самозабвенный труд,

• мужество,

• самоотдача в большее целое;

на психо-эмоциональном уровне:

• гармоничность,

• умиротворенность,

• чувство прекрасного;

на интеллектуальном уровне:

• устремленность к высоким идеалам,

• высота и ясность мысли,

• чистота речи.

Благодаря изучению жизни города от древности до современности, общению с государственными и общественными деятелями, творческой и научной интеллигенцией, простыми людьми мы увидели, что культурный и духовный потенциал города огромен. Это город с русским духом. Город, обладающий внутренним магнитом, не случайно все, кто приезжает в Зарайск и остается в нем, находит себя в профессии, творчестве, становится частичкой жизни города.

На сегодняшний день перед городом встает важная и интересная задача – не просто сохранить свою уникальность, а раскрыть ее в масштабах большего целого, обогатить Россию этой уникальной культурой. Все достояния Человека города – это достояние Человека России.

методические материалы

для экспедиций

НАПРАВЛЕНИя РАБОТЫ В ЭКСПЕДИЦИИ

• Геология.

• География, климат, ландшафт, реки, горы.

• Топонимика и гидронимика.

• Археология.

• Этнография (этносы).

• История.

• Народная культура (ремесла, промыслы, мастерство); письменность, фольклор, устное народное творчества, изобразительное искусство, иконопись.

• Промышленность

• Воинская слава

• Архитектура (градостроительство, древняя и современная архитектура, храмовая архитектура).

• Религия: доисторические религии, первобытные религии (язычество, культы, обряды, святилища, священные рощи, горы и т.д.), христианство и другие религии, ереси.

• Искусство. Художественное творчество (художники, композиторы, писатели, поэты). Музеи.

• Наука (различные направления).

• Общественные организации.

• Духовно-философские направления.

ПРОГРАММА ЭКСПЕДИЦИИ

(примерный маршрут)

I. Научно-учебная работа

1. Посещение Краеведческого музея.

Область интересов: геология, культурная география, природный ландшафт, история края, миграция племен; факторы, влияющие на становление культуры и взаимовлияние культур различных этнических групп, проживавших на данной территории; взаимообусловленность мира природы и мира культуры. Топонимика и гидронимика

2. Археология

Знакомство с музейной экспозицией.

Выезд на раскопки, курганы.

Область интересов: концентрация археологических культур и наследия (от палеолита до средневековья) на территории исторического города.

3. Градостроительство.

• Экскурсия по городу.

Область интересов: принцип изначальной застройки, первый план города; культурный ландшафт; дома-музеи известных людей – деятелей культуры

4. Этнография и история

• Посещение этнографического музея.

• Выезд к носителям и хранителям традиций.

• Встреча с обществами языческой и славянской культуры.

Область интересов: особенности традиций народов, проживающих на данной территории (ритуалы, обряды, верования, заговоры, священные камни, рощи и др.); культурное многообразие и единство человечества.

5. Живая традиционная культура

1) Материальная культура:

• Посещение музея.

• Встреча с мастерами.

Область интересов: народные промыслы, декоративно-прикладное искусство.

2) Духовное фольклорное наследие

• Встреча с фольклорными коллективами.

• Встреча с живыми носителями и хранителями песенных и устных традиций.

Область интересов: культура и закономерность форм творчества: городская, сельская, устная, письменная (сказы, былины и т.п.), национальная, этноса, географической территории, исторического периода, социальной группы, отдельная традиция. Участие в репетиции.

5. Места воинской славы

- Посещение мест воинской славы

- Посещение музеев воинской славы

Область интересов: знакомство с субъектами – героями воинской славы, изучение военной истории места.

6. Искусство и культура

• Встреча с театральными коллективами.

• Посещение картинной галереи, художественного музея.

• Встреча с художниками, скульпторами.

• Посещение домов-музеев писателей, композиторов, мастерских художников.

Область интересов: культурно-социальные слои, новаторы, практика.

7. Духовная культура (религия)

• Паломничество к святым местам.

• Посещение одного из монастырей с христианскими святынями (мощи святых, чудотворные иконы, святые источники).

• Встреча с представителями разных духовных направлений (в том числе универсальных).

Область интересов: духовные общества (кроме экстрасенсов, магов и пр.), литургия, трудничество (по возможности).

8. Наука и образование

• Посещение Университета и Педагогического института.

• Встреча с педагогами-новаторами.

Область интересов: новые методы воспитания и образования; универсальные и индивидуальные подходы к разным социальным группам.

Выезды в историко-культурные комплексы (предположительно в три наиболее интересных исторических города, где сохранилось наследие):

• археологическая культура (по раскопкам – курганы, могильники);

• природно-культурный ландшафт с элементами традиционной культуры разных этносов;

• архитектурно-природные комплексы;

• этническая культура (музеи);

• городища, крепости;

• носители традиций.

II. Самостоятельная исследовательская работа

- в библиотеке с материалами данной территории.

СХЕМА ОТЧЕТА

о проведенной летней научно-практической экспедиции

1. ОБЩАЯ ЧАСТЬ

1.1. Характеристика экспедиции:

– Школа

– Курс

– Количество участников

– Сроки экспедиции

– Название местности.

1.2. Состав экспедиции (список):

– кол-во наставников (Ф.И.О., Школа)

– кол-во участников (Ф.И.О., Школа)

1.3. Распределение обязанностей:

– руководитель экспедиции

– ответственный за финансы

– отв. за учебную работу и работу с сознанием

– отв. за порядок и дисциплину, режим

– отв. за этику отношений

– отв. за питание, снабжение продуктами

– отв. за инвентарь и тех. часть

– отв. за физическое состояние здоровья и др. (+ аптечка)

– отв. за фото и видео

– отв. за транспорт

1.4. Цели, задачи экспедиции.

2. СПЕЦИАЛЬНАЯ ЧАСТЬ

2.1. Историко-культурная, археологическая, этнографическая характеристика местности, эпохи, населения, объектов (с древности и до наших дней).

2.2. Духовные и религиозные традиции, ритуалы, обряды, связанные с данными объектами исследования.

2.3. Перечень и подробная характеристика духовных памятников и объектов исследования, архитектурные особенности (по литературным данным, с указанием подробной и точной библиографии: автор, название, год издания, стр., библиотека).

2.4. Характеристика местности и объектов:

– карта местности (приложить)

– подробный план-схема каждого объекта (зарисовка, фото – в разных ракурсах)

– привязка объекта к местности: подробное описание расположения объекта на местности, ориентиры, азимут и т.д.

– описание самого объекта (вид памятника: храм, дольмен и т.п., высота, форма, степень сохранности и т.п.)

– датировка и т.д.

2.5. Подробное описание маршрута:

– график работы с объектами: дата, наименование местности, наименование объекта, вид работы;

– график передвижения, указание вида транспорта, маршрута, станции, остановки, ориентиров и т.п.

2.6. Сведения об установленных (и необходимых) контактах:

– научных, культурных, духовных (с указанием Ф.И.О., адреса илиместа работы, контактного телефона).

2.7. Сведения о местах возможного проживания (с указанием подробного адреса, Ф.И.О. руководителя – для возможности переписки).

2.8. Краткая географическая, климатическая характеристика местности и ее особенности.

2.9. Сведения о финансовой и хоз. деятельности экспедиции:

– запланированный расчет расхода продуктов;

– фактический расход продуктов (в целом – на весь состав экспедиции и в среднем – на 1 чел.);

– финансовые расходы:

– транспорт

– проживание

– питание и т.д. (в целом и в расчете на 1 чел).

2.10. Сведения о необходимом инвентаре и специальной аппаратуре.

3. УЧЕБНО-МЕТОДИЧЕСКАЯ, ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКАЯ РАБОТА И РАБОТА СО СВОИМ СОЗНАНИЕМ

3.1. Распорядок дня – по часам (подробно).

3.2. Подробный (по дням) график работы:

– учебно-методической (с указанием конкретных тем и методик – по группам);

– исследовательской (с указанием дат и конкретных объектов);

– учебная программа: темы, литература – по дням;

– методики: наименование – по дням, -физическая практика;

3.3. Подробный отчет по учебно-методической работе.

3.4. Подробный отчет по результатам самостоятельного группового исследования.

3.5. Отчет о работе с сознанием:

– кризисы и их преодоление

– о "шаге" сознания:

– индивидуальном

– групповом

3.6. Анализ ошибок, трудностей.

3.7. Дополнения, рекомендации.

4. ПРИМЕЧАНИЯ

4.1. К вышеуказанному отчету группы НАСТАВНИКОВ обязательно прилагаются отчеты УЧЕНИКОВ по учебно-методической, исследовательской работе, а также о работе с сознанием и о сделанном "шаге".

4.2. К отчету также прилагаются все необходимые фото-, видео-, аудио- и др. материалы по работе в экспедиции, что вместе с отчетом составит "Дневник экспедиции".

4.3. Желательным является также подготовить "Альбом (фото) экспедиции".

Статьи о И.М. ГревсЕ

Биография И.М. Гревса

Иван Михайлович Гревс родился 4 мая 1860 г. в имении своего отца близ села Лутовинова, Бирюсинского уезда, Воронежской губернии. Его предки были выходцами из Англии, еще при Петре I переехавшими в Россию; английское начертание фамилии выглядело как Greaves.

Родители Гревса были оба родом из-под Харькова. Отец, Михаил Михайлович Гревс был в молодости военным; он был участником Крымской войны 1854 – 1855 гг., был героем Севастопольской обороны и, раненый на одном из бастионов во время знаменитой осады, вышел по окончании войны в отставку в чине поручика. Всю остальную жизнь отец И. М. Гревса провел в своем небольшом имении.

Мать, Анна Ивановна Гревс (урожденная Бикорюкова) – серьезная, спокойная женщина – отдала все силы на воспитание троих детей – Ивана, Димитрия и Елизаветы. Материнская серьезность, сосредоточенность и тихий нрав передались ее старшему сыну.

В 1879 г. Гревс окончил Ларинскую мужскую гимназию в Петербурге. После этого он поступил на историко-филологическом факультет Петербургского университета, где круг его научных интересов определился влиянием профессора В. Г. Василевского.

В 1879 г. Иван Михайлович поступил на историко-филологический факультет Санкт-Петербургского университета с целью приготовления к серьезному занятию литературой, интерес к которой возник у юноши под впечатлением от литературных занятий, вечеров и спектаклей, организованных школьным учителем и талантливым педагогом В.П. Острогорским. Однако казенная атмосфера, царившая в высшем учебном заведении
в начале 1880-х гг., не оправдала надежд юноши на интенсивные занятия западноевропейской и русской филологией. На втором курсе И.М. Гревс окончательно разуверился в столичном преподавании и все более обращал свои взгляды на историко-филологический факультет Московского университета, где, по его мнению, в те годы преподавали светила науки – С.М. Соловьев и В.О. Ключевский.

В начале 1880-х гг. студент И.М. Гревс – активный представитель петербургского студенчества – не был далек от занятий политикой. Он переживал «тягостную раздвоенность между Сциллой революции, которая принималась насильственно, и Харибдой науки, к которой не мог подступить». Поворотным моментом в судьбе Ивана Михайловича явилась встреча с профессором В.Г. Васильевским. В своих «Записках» И.М. Гревс писал об учителе: «Как часто случайности определяют в судьбах человека очень важные факты, целые основные линии в его жизни. Я про себя могу сказать, что стал средневековым историком только потому, что В.Г. Васильевский, единственный из профессоров, сумел оказать на меня – не преднамеренно, а в силу своего выдающегося таланта – глубокое научное влияние».

В качестве выпускного сочинения в 1883 г. Иван Михайлович написал работу под названием «Римско-Византийское государство в VI в. по новеллам Юстиниана и другим законодательным сборникам христианских императоров», избрав девизом сочинения фразу «Кто не дерзает – ничего не достигает». 8 февраля 1884 г. на торжественном университетском акте выпускник удостоился золотой медали с надписью «Преуспевшему». Тогда же по ходатайству академика И.М. Гревс был оставлен при университете для приготовления к профессорскому званию и для занятия в скором будущем кафедры В.Г. Васильевского.

Составным элементом учения в университете Иван Михайлович считал непосредственное дружеское взаимодействие, первоначально возникшее на основе подготовки литографированных курсов лекций профессоров к печати и участия универсантов разных факультетов в работе «Научно-литературного общества» (1882-1887). Студенческое «братство» переросло с годами в дружбу И.М. Гревса с братьями Ольденбургами: историком Федором Федоровичем (1862-1914) и востоковедом Сергеем Федоровичем (1863-1934), филологом Дмитрием Ивановичем Шаховским (1861-1939), естественником Владимиром Ивановичем Вернадским (1863-1945), историком Александром Александровичем Корниловым (1862-1925), историком Львом Александровичем Обольяниновым (р.1861), ботаником Андреем Николаевичем Красновым, юристом Сергеем Ефимовичем Крыжановским (1862-1935), врачом Николаем Григорьевичем Ушинским (1863-1934), юристом Николаем Васильевичем Харламовым (1860-1925), историком Александром Сергеевичем Лаппо-Данилевским (1863-1919) и др. Со временем идейно-нравственные основы союза, пронизанные дружескими и родственными связями, переросли в отношения мужей – жен. Постоянными спутницами «приютинцев» были: Мария Сергеевна Зарудная (1860-1941), в замужестве Гревс; Наталья Егоровна Старицкая (1860-1943), в замужестве Вернадская, двоюродная сестра М.С. Гревс; Александра Павловна Тимофеева (1864-1891), в замужестве Ольденбург; Мария Дмитриевна Бекарюкова (р.1864), в замужестве Ольденбург, двоюродная сестра И.М. Гревса; Елена Дмитриевна Бекарюкова в замужестве Лаппо-Данилевская, двоюродная сестра И.М. Гревса; Анна Николаевна Сиротинина (1860-1951), в замужестве Шаховская; Татьяна Александровна Корнилова, в замужестве Харламова; Екатерина Антиповна Федорова (1867-1942), в замужестве Корнилова.

После окончания Петербургского университета И.М. Гревс, параллельно работая над магистерской диссертацией, посвятил себя преподаванию в средней школе; ей он отдал около двух десятилетий жизни. Преподавая гуманитарные дисциплины (психологию, историю, географию) в частных и специальных мужских и женских средних учебных заведениях столицы, молодой ученый полагал, что каждый будущий профессор университета должен иметь опыт преподавания в младшей школе, так как «самым сложным объяснением различных предметов и явлений может быть самое простое объяснение в детской аудитории». Неудивительно, что вокруг преподавателя всегда собиралась внимательная и благодарная аудитория.

В 1884-1889 г. И.М. Гревс погрузился в разработку отдельных вопросов, связанных с написанием магистерской диссертации, для чего изучал государственное устройство Римской империи последних веков.

Подготовка магистерской диссертации затягивалась. В 1888-1889 гг. И.М. Гревс успешно сдал магистерские экзамены и летом 1889 г. отправился в первое путешествие на Запад.

По возвращении из-за границы И.М. Гревс был утвержден в звании приват-доцента Санкт-Петербургского университета по кафедре всеобщей истории. В январе 1890 г. он начал чтение лекций в университете.

С 1892 г. И.М. Гревс начал преподавать на Высших женских (Бестужевских) курсах, с которыми, по словам профессора, его связала «сама судьба». На ВЖК училась супруга Ивана Михайловича и его старшая дочь Екатерина. И.М. Гревс, будучи популярным профессором, читал лекции по всеобщей истории и вел семинарские занятия; готовил и проводил ближние и дальние экскурсии со слушательницами (так, в 1907 и 1912 г. состоялись две поездки участников исторического семинария профессора в Италию); в качестве талантливого руководителя возглавлял историко-филологическое отделение курсов; как прогрессивно настроенный общественный деятель не раз защищал первый женский университет от нападок клеветников в периодической печати и с университетской кафедры. С небольшими перерывами И.М. Гревс преподавал на Бестужевских курсах до 1919 г., то есть до времени их слияния с Петроградским университетом.

В 1899 г. И.М. Гревс опубликовал первый том диссертации под названием «Очерки по истории римского землевладения, преимущественно во время Римской империи», а в 1900 г. состоялась защита магистерской диссертации.

В 1899-1902 гг. И.М. Гревс был отстранен от преподавания в высшей школе. В произошедших крупных студенческих волнениях в феврале 1899 г. преподаватель занял сторону учащегося юношества, не удержавшись от высказывания собственного мнения по поводу действий ректора В.И. Сергеевича. Это был печальный факт в биографии ученого. По возвращении в университет И.М. Гревс был избран профессором и получил заведование кафедрой всеобщей истории.

В начале XX в. главной заботой И.М. Гревса в университете являлась организация предметной системы, с чем было связано введение в программу ряда специальных курсов и семинариев, а также необходимость устройства специальных научно-исследовательских кабинетов и библиотек. Предметная система дала И.М. Гревсу возможность расширить рамки педагогической деятельности и проявить свойственную ему инициативу.

В 1900-1910-е гг., несмотря на большую общественную и внеуниверситетскую нагрузку, И.М. Гревс в значительном объеме продолжал читать лекционные курсы и вести практические занятия в alma mater. Иван Михайлович был талантливым лектором и собирал большие аудитории. О его лекторских особенностях остались многочисленные свидетельства его учеников.

Возвращение профессора в высшую школу повлияло на рождение качественно нового вида семинара. Он получил название «исторического семинария» и состоял из пяти отделов (исторического, философского, русской филологии, классического и музея искусств, позднее присоединился кабинет вспомогательных исторических дисциплин). Среди учеников Ивана Михайловича, посещавших его исторический семинарий, помимо учащегося юношества, были бывшие его ученики, известные в будущем историки и краеведы (Н.П. Анциферов, Т.Б. Лозинская, Е.Ч. Скржинская, В.В. Бахтин, О.А. Добиаш-Рождественская, Г.П. Федотов, Л.П. Карсавин, А.Н. Шебунин, Е.В. Ернштедт, Ж.П. и Н.П. Оттокар, Е.Я. Рудинская, К.В. Фроловская и др.). Со многими из них профессора связывало особое состояние, которое он называл «единением души», основанное на полном взаимном доверии, вере в человечность друг друга, подкрепленной едиными творческими мотивами. Ученики отмечали отеческое отношение со стороны учителя (в письмах они называли его не иначе как Padre). Во взаимоотношениях со многими он проявлял себя бережным, внимательным, участливым, ободряющим наставником и другом. Со стороны учеников И.М. Гревс ожидал преданного отношения к идеям семинарского братства, однако на этой почве встречались и трагические размолвки, например, Иван Михайлович болезненно переживал разрыв с Л.П. Карсавиным. Учительство – главное стремление профессора, составляло полноту его творческой жизни. Будучи ученым «от души, а не от разума», он черпал из истории «пищу для сердца», и поэтому его воспитание историей было сродни средоточию душевного и нравственного воздействия на учеников.

В своей педагогической деятельности И.М. Гревс уделял особое место историческим экскурсиям как специальному способу для «приближения учеников к истории». Из педагогического интереса к историческим «ближним и дальним» экскурсиям, проводимым в рамках учебного процесса, родилась увлеченность родиноведением, в 1920-х – начале 1930-х гг. переросшая в профессиональное занятие краеведением. И.М. Гревс, уволенный во второй раз из университета (по официальной версии, по выходу на пенсию), находился в числе многочисленной гуманитарной интеллигенции, нашедшей приложение своих специальных знаний в области провинциальной истории и древностей. Развитие исторического краеведения в 1920-х – начале 1930-х гг. явилось результатом глобальных изменений в социально-экономической и политической истории России, оно происходило в условиях кризиса новой системы и было насильственно приостановлено в момент усиления новой официальной идеологии. Профессор оказался в некоторой степени подготовлен к новым общественным задачам. В специальных краеведных изданиях

И.М. Гревс публиковал десятки исследовательских статей и очерков. Он писал о том, что пренебрежительное отношение к локальным историческим процессам и объектам приведет к исчезновению «живой ткани прошлого», без чего невозможно способствовать процессу гуманизации исторического знания в целом. Используя необычайную методологическую гибкость исторического краеведения, он предлагал применять в рамках родиноведения синтетические приемы научных исследований.
В качестве концептуального осмысления исторического прошлого России Иван Михайлович работал над созданием цельного полотна местной истории, выдвигая действенным способом объединения «духовную консолидацию локальной общности», осознававшей себя значимой частью всего народа и человечества.

В начале 1930-х гг. «старик Гревс», «беспартийный», как называли его младшие университетские коллеги, опять был призван на государственную службу. Сила, влекущая в Ленинградский университет, милое сердцу учебное заведение, была столь велика, что он был готов позабыть «выдворение на пенсию» десятилетней давности ради того, чтобы вновь обратиться к слушателям с родной кафедры. Судьба была милостива к нему.
В 1934-1935 учебном году профессор вернулся в Ленинградский университет, где преподавал на кафедре средних веков. В 1938 г. ему была присвоена степень доктора исторических наук. 17 мая 1940 г. сотрудники исторического факультета, большинство из которых были его учениками, отметили 80-летие ученого; торжество прошло, по его просьбе, «в стенах университета, скромно и среди своих».

В последние годы жизни Иван Михайлович продолжал много работать. Наряду с научными планами, он ставил перед собой научно-учебные и педагогические задачи.

Жизнь И.М. Гревса, отданная подвижническим идеалам и служению науке – это характерный и вместе с тем показательный пример «университетской биографии» рубежа XIX-XX веков. Борец, идеалист, веривший в прогресс науки, эволюцию человеческого разума и совершенствование человеческого духа, он был горд тем, что в своем повседневном профессорском труде на университетской кафедре воплощал идеалы юности.

Литература:

• Вахромеева О.Б. Иван Михайлович Гревс – знаменитый универсант: человек, учитель и ученый.

• Лычко А. Концепция экскурсий И.М. Гревса.

Анциферов Н.П.

ИВАН МИХАЙЛОВИЧ ГРЕВС

(Из дум о былом: Воспоминания / вступ. ст., сост., примеч. и аннот. указ. имен А. И. Добкина. – М . : Феникс : Культурная инициатива, 1992. - 512 с.)

«Только того, кого любишь, настоящим образом знаешь и понимаешь; только для изображения тех, кого любишь, отыщешь в уме и фантазии должное основание и нужные краски. Приступаю с благоговением и сознанием ответственности».

Так писал Иван Михайлович, приступая к повествованию о кружке Ф.Ф. Ольденбурга и его друзьях. Да так и должно быть. Любовь открывает глаза, сообщает им особую зоркость. Но язык немеет, и ещё более бессильным становится перо. Чувство ответственности не помогает мне, оно смущает меня, подавляет.

Мы называли его padre. Он и сам писал мне 22 апреля 1934 г.: «...не только по прозвищу padre, но и по внутреннему существу, который переживает сейчас с тобою то, что наполняет твое сердце, всеми силами души».

Я заранее знаю, что не смогу воссоздать его образ, который в течение тридцати двух лет был опорой моей жизни, и до конца ее будет светить мне уже за гранями своего бытия. И все же я решился рассказать в меру моих сил все то, что отложилось в моей памяти. Может быть, сквозь мои бессильные записи хотя изредка проглянут черты, определяющие облик дорогого padre и своеобразие его жизненного пути.

Слово padre для меня значило больше, чем для многих его учеников. Я потерял отца, когда мне едва исполнилось 8 лет.

Память о родном отце не заглохла в душе. Я его и теперь, когда мне под 60, изредка вижу во сне. И меня, столь рано утратившего родного отца, в сознании создавшейся пустоты, всегда тянуло к старшему, к которому я мог бы с любовью прислониться. В годы отрочества и ранней юности А.Ф. Фортунатов, отец моих друзей, стал для меня таким чтимым и любимым руководителем в жизни. В студенческие годы Иван Михайлович стал тем учителем-другом, с которым меня связала навсегда сыновья любовь. Иван Михайлович стал моим padre.

Помню, как увидел его впервые. В конце перерыва между лекциями по длинному коридору одним из первых шел высокий профессор с седеющей головой, слегка наклоненной набок. Мне сказали, что это и есть Гревс. Он медленно вошел в аудиторию и поднялся на кафедру. Иван Михайлович читал в «Историческом семинарии». Его аудитория отделялась от коридора семинарской библиотекой.

В небольшой комнате исторического семинария студенты сидели вокруг столов. На стенах висело всего два портрета: Моммзена и Ранке. (Почему не было Грановского?) Там высокая фигура Ивана Михайловича казалась чрезвычайно стройной. Смуглое лицо с подстриженной, побелевшей бородой выступало в раме седеющих волос, зачесанных назад. Ничего профессорски декоративного: ни длинных кудрей, ни развевающейся бороды, как у Маркса. Что-то скромное, почти застенчивое, и, вместе с тем, полное благородного изящества и чувства достоинства. Движения были мягки и сдержанны. Характерный жест: сосредоточиваясь на своих мыслях, он склонял набок голову и прикладывал к носу палец. Лоб Ивана Михайловича был очень высок, но не широк. Вместе с носом он составлял почти прямую линию. Черные глаза смотрели пристально, и каждому слушателю казалось, что Иван Михайлович обращается к нему. Порой лицо его светилось улыбкой, необыкновенно ясной и нежной. И от этой улыбки, казалось, светлело все вокруг.

Каким-то тихим, даже сдавленным голосом начинал он лекцию. Но постепенно голос крепчал и богато расцвечивался интонациями. В речи Ивана Михайловича не было ничего ораторского, никакого пафоса. Но она была изящно построена и ярко окрашена эмоционально. Это сдержанное волнение передавалось слушателям. Многие ценили возбужденность Ивана Михайловича, но некоторые ворчали: «старик расчувствовался». Мне не раз приходилось защищать своего учителя перед товарищами от упреков в «сентиментальности». Переживания Ивана Михайловича были очень глубоки, искренни и интенсивны. В них не было никакой раздутости, наоборот, внешне они были очень сдержанны. И мне казалось, что Иван Михайлович, в отличие от Зелинского, тяготился сам, когда замечал, что голос его начинает дрожать. Этот голос был удивительно молодым и оставался таким до конца, даже тогда, когда Иван Михайлович слегка пришепетывал в глубокой старости из-за выпавшего зуба. Свою речь он любил заканчивать словом «вот» и при этом протягивал руку, сложенную щепотью. В этом «вот» звучало чувство удовлетворения от высказанного.

Вячеслав Иванов после встречи с И. М. Гревсом в 1918 г. писал о нем, характеризуя его облик:

Чудесен поздний твой возврат

С приветом дальнего былого,

И голоса, все молодого,

Знакомый звук, любимый брат!

И те же темные глаза,

Из лона вдруг вся юность глянет,

Порой по-прежнему туманит

Восторга тихого слеза...

Содержание лекций И. М. Гревса совершенно соответствовало тому, что я искал в историке-учителе. Каждый из двух курсов, читанных им в 1909-1910 гг., дал мне то, ради чего я стал заниматься историей.

Общему курсу французского средневековья было предпослано большое вступление, в котором Иван Михайлович развивал всемирно-историческую точку зрения на историю. Вслед за Фюстель де Куланжем он рассматривал средневековье в тесной связи с наследием древнего Рима (и эллинизма). Он боролся с точкой зрения «германизма», которая исходила из Представления о разрыве в историческом процессе, в результате которого германские племена начали совершенно самостоятельную, себе довлеющую культуру на развалинах рухнувшей Римской империи.

(В сущности, и Шпенглер стоял на точке зрения такой же изоляции отдельных культур.) Иван Михайлович горячо отстаивал идею единства процесса всечеловеческого развития. История — биография рода человеческого, и Иван Михайлович цитировал нам Боэция, который в тюрьме писал свой труд «Утешение в философии»:

О felix hominum genus

Si vestros animos amor

Quocoelumregitur, regat.

Hominumgenus и есть субъект истории. В этом учении о преемственности культур, о невозможности для каждой из них полного исчезновения, о продолжении жизни одной культуры в другой, заключалась большая любовь к человечеству, вера в жизненность заложенных в него начал и, наконец, благочестивое отношение к угаснувшим поколениям, добрая вера в то, что ничто не погибает, а сохраняет так или иначе свое бытие в сменяющихся поколениях. Отсюда интерес Ивана Михайловича к проблеме «ренессансов». Средние века не были «ночью культуры», отделившей эпоху Возрождения от античности. В этой «ночи» здесь и там вспыхивали очаги «возрождения» античной культуры. Таково, например, «Каролингское возрождение» или эпоха Фридриха II Гогенштауфена. И Иван Михайлович с замечательным мастерством вскрывал в этих «ренессансах» античные традиции. Много позднее, уже после окончания университета, когда я готовился к магистерским экзаменам, я понял особенность своего учителя. Его защита Средних веков заключалась в том, что с его точки зрения Средние века, в сущности, были в свои лучшие моменты и периоды выразителями античных традиций. Иван Михайлович не стремился защитить Средние века их собственными ценностями, именно тем, что отличает их от других эпох. Он искал то, чем они схожи с Римом и с Новым временем (здесь, конечно, имеется в виду средневековье лишь в пределах тысячелетия IV—XIV вв.).

Романтики (например, Чаадаев или Новалис) искали в Средних веках те ценности, которыми другие эпохи не обладали (идея международного единства, обусловленного христианской церковью, социальная гармония в цехах, рыцарство и др.). Иван Михайлович не был романтиком, он сам себя называл «историком-реалистом». Вера в прогресс (хотя она и переживала острые кризисы) была характерна для Ивана Михайловича. Эта вера и заставляла его искать в Средних веках «вечные ценности», присущие всем эпохам. Все это, однако, отнюдь не делало Ивана Михайловича номотетиком, т. е. историком, который интересуется не индивидуальным, а общим, ищет в исторических явлениях общие начала, а в событиях лишь материал для обобщения. Иван Михайлович всегда стремился в истории к конкретному, а следовательно, к индивидуальному. И в каждом «ренессансе» он вскрывал особые, неповторимые черты, только ему присущие. Одним из его девизов, так же как и Кареева, было ранковское «wieeseigentlichgewesen». Он тщательно изучал факты для восстановления картины прошлого во всей ее конкретности.

Иван Михайлович не во всем соглашался с Фюстелем де Куланжем, которого высоко ценил: так, он не соглашался с тем, что исторические процессы «слепы» и «безличны». Гревс всегда искал индивидуальные черты, «лицо эпохи», «лицо культуры» или «лицо города». В этом отношении для меня особый интерес представил его второй курс «Духовная культура конца Римской империи». Этот курс был посвящен в основном характеристике отдельных личностей: Лактанция, Паулина Ноланского, Авзония, Сидония Аполинария и др.

Иван Михайлович не поднимал при этом вопроса о роли личности в истории. Он стремился воссоздавать отдельные человеческие образы, которые выражали собою те или другие стороны исторического процесса, различные эпохи, разнообразные культуры. А поскольку история есть биография рода человеческого, постольку эти образы отдельных людей назывались Иваном Михайловичем «образами человечества». (Так он и назвал к недовольству издателя А. Ф. Перельмана серию биографий, которую он редактировал в издательстве «Брокгауз и Ефрон» в годы революции.)

Этот метод раскрытия эпохи через отдельную личность Иван Михайлович удачно называл «биографическим методом».

Так в своей диссертации о римском землевладении он блестяще применил этот метод для характеристики глубоких социальных процессов и в конце жизни, когда он работал над Тразеей, Сенекой и Тацитом, он продолжал пользоваться тем же методом.

Иван Михайлович стремился по завету Тацита излагать историю sineiraetstudio. Но его беспристрастие было ограничено глубоким и горячим моральным чувством. Его особенно привлекали духовно прекрасные личности и, во всяком случае, те, кто был носителем (или искателем) правды. Таковы Августин, Франциск, Данте. Это были его герои. В этом резкое отличие Ивана Михайловича от Е. В. Тарле, которого особенно привлекают сильные умом и волей, хотя бы совершенно аморальные лица (Наполеон, Талейран).

В особенности запомнилась мне лекция Ивана Михайловича о Паулине Ноланском, прочитанная им 7 декабря 1909 г. Это был одинокий носитель античной культуры в эпоху побед варварства. И вместе с тем Паулин бьи проникнут глубоким христианским пафосом. Это был аскет, но представитель столь редкого «светлого» аскетизма. Он жил со своей женой Терезой как брат с сестрой. Их духовный брак был озарен небывалым счастьем. Мягкий климат юга Италии развил в нем поэта. (Между прочим, Паулину приписывают изобретение колокольного звона.) Вот те обрывки, которые сохранились у меня в памяти. Я не имею возможности передать этот тихий голос учителя, такой молодой и сосредоточенный, повествовавший о жизни давно угаснувшей, воскрешенной перед нами, юношами, вступавшими в университет как в храм науки, о жизни, освещенной таким мягким светом. Времена расступились. Я видел отдаленный берег. Конец античности и заря средневековья были эпохой, особенно волновавшей мой юный ум своими вечерними красками, угасавшими в грозе и буре и сливающимися с утренней зарей новой эры.

(Этот же обостренный интерес к тому времени привлек меня к Герцену, который постоянно возвращался в своих думах к концу античного мира).

Когда Иван Михайлович свою лекцию о Паулине Ноланском кончил и сошёл с кафедры, наступила тишина. Нас охватило какое-то чудесное раздумье. По указанию Ивана Михайловича я читал тогда «Падение язычества» Гастона Буасье. Этой книги нигде нельзя было достать, и я ходил тогда по вечерам работать над ней в Публичной библиотеке. Ходил туда с Таней Оберучевой, и возвращались мы вместе на Петербургскую сторону.

Мы шли по тихим закоулкам между Каменноостровским и Большим проспектами. Это были дни, когда выпало много снега. Белая парча сверкала звездами от яркого света луны. Помню кирху близ Ситного рынка, похожую на ту, что я видел в Троньеме. И все, что было тогда вокруг, все это я воспринимал сквозь призму образов давно минувших времен, тех образов, которые с таким искусством и такой любовью сумел воссоздать учитель.

Каждая эпоха имеет свой аромат, свой особый «звук», его можно назвать couleurtemporal, как бывает couleurlocal. Но этот запах, этот цвет передать может только историк-художник. Не историк-эстет, любующийся героическими деяниями, красочностью культуры, яркостью личностей, а тот, кто постигает глубину всех движений, кто слышит «дольней лозы прозябанье»; эти движения, происходившие в отдельных эпохах, в душах отдельных людей и целых народов, Может воссоздать внутри себя и передать другим именно историк-художник. И при этом все согреть и осмыслить глубоко проникающим моральным светом.

Так открылся мне Иван Михайлович в его лекциях о Паулине Ноланском. Это для меня было прелюдией к Августину, Франциску Ассизскому и Данте. Через пять лет Иван Михайлович вел просеминарий, посвященный тем же проблемам. Юрий Никольский, впоследствии литературовед, сделал прекрасный доклад о Паулине и его жене Терезе.

В 1910-1911 годах занятия с Иваном Михайловичем были прерваны всеобщей забастовкой. С жадностью мы ловили слухи о поведении наших профессоров, об их отношении к нашей борьбе. Мы были восхищены поступком Н. О. Лосского, который, поднявшись на кафедру и увидев не обычных своих слушателей, а штрейкбрехеров, отказался читать им лекцию.

Что же слышно об Иване Михайловиче? С большой грустью я узнал, что он читал очередную лекцию двум-трем из своих постоянных слушателей. Мне это было очень больно, и я решил пойти к нему на дом (в первый раз) и узнать мотивы его поступка. Мой вопрос: «Как могли Вы читать лекции, когда нами объявлена всеобщая забастовка?» — оскорбил его. «Вы меня спрашиваете, —

начал он, — словно хотите сказать, как Вы могли так бесчестно поступить?» Я ему ответил, что если бы действительно подозревал о возможности «бесчестного поступка», то не пришел бы к нему, но мне хочется узнать его взгляд на нашу забастовку.

Иван Михайлович подробно и терпеливо осветил свою позицию. Он сказал, что не верит в наше время в возможность существования такой власти, которая в своих различных мероприятиях не вызывала бы справедливого негодования и желания протеста и борьбы. Но должна ли борьба находить выражение в университетских забастовках? Наука — важнейший фактор прогресса. Недопустимо подготовку молодежи к научной деятельности ставить в зависимость от действий властей. Университет должен, как лазарет во время войны, оставаться под белым флагом. Прошло лишь одно десятилетие нового века, а сколько семестров было погублено забастовками. Это все создает самую серьезную угрозу русской науке.

Меня Иван Михайлович не убедил, даже не поколебал. Я считал, что университет и другие высшие учебные заведения должны до окончательной победы революционного движения оставаться его верными и надежными очагами. Мы, студенты, подобно весталкам должны поддерживать неугасимый огонь революции. Ивану Михайловичу было очень грустно оттого, что он говорил со мною на разных языках, ему казалось, что я смог бы стать его учеником в полном смысле этого большого слова. Но ему была понятна моя юношеская горячая убежденность, и он готов был уважать ее во мне. А я? Глубокая скорбь любимого профессора, с которой он говорил о судьбах русской науки, его твердая вера в свою правду произвели на меня неизгладимое впечатление. Правда, я остался при своем, но ушел с еще большей любовью к Ивану Михайловичу, чем шёл к нему в дом со своим вопросом: «Как могли Вы читать лекцию?»

* * *

Ещё на 1-м курсе Иван Михайлович говорил нам, что кафедра часто отгораживает профессора стеной от его слушателей. Он пригласил интересующихся его курсом прийти вечером побеседовать с ним на заинтересовавшие нас темы. В философской аудитории, где висел портрет Вл. Соловьева, собралось человек 8-10 студентов. Иван Михайлович пришёл как всегда точно в назначенные 7 часов вечера. К сожалению, все мы робели, и нашему профессору не удалось расшевелить нас, как он ни старался, сам ставя перед нами вопросы. Такие беседы, но уже при активном нашем участии, возобновились через несколько лет. Темы семинариев Ивана Михайловича отличались той особенностью, что над ними работали по нескольку лет. Так, мы изучали трактат Данте «DeMonarchia», направленный против светской власти пап, привлекая все сочинения Данте, и комментарий к трактату превращался в большие самостоятельные исследования. Так, например, была исследована тема «Идея вечного мира». Сближению с Иваном Михайловичем содействовало и то, что мы занимались у него на дому, и, свободные от звонков, возвещавших о конце занятий, засиживались порой до позднего часа.

Постепенно из нас образовался кружок, который не распался и после окончания университета. Иван Михайлович в те годы был очень увлечён десятитомным романом «Жан Кристоф» Ромена Роллана. Он с большой любовью и тщательностью перевел эти 10 томов, естественно придав своему переводу особенности своего стиля, быть может, в некоторых случаях жертвуя точностью передачи. Этот перевод был им сделан без всякой мысли о возможности его напечатать. Много лет спустя, в году 1928— 1929, издательство «Время» предложило Ивану Михайловичу издать его труд. Этот план не был осуществлён: специалисты не одобрили мало популярный, трудный стиль переводчика.

Кажется, в 1915 или 1916 году Иван Михайлович предложил нам (тогда ещё никто не был знаком с «Жаном Кристофом»), изложить нам содержание этого романа с обильными выдержками из него. Такие встречи наши за столом нашего padre длились два семестра. Иван Михайлович с изумительным мастерством осветил весь жизненный путь Жана Кристофа. Р. Роллан сумел заставить почувствовать и начало жизни, и её конец исходящими из вечности и сливающимися с вечностью. Иван Михайлович читал с таким воодушевлением, что воссоздаваемые им образы и положения запечатлелись в моей памяти с большей силой, чем этого могла бы достигнуть и театральная сцена. В особенности мне запомнилось то место, когда Жан Кристоф на вопрос своего друга Оливье, что такое жизнь, отвечал: «Трагедия, ypa!» Это приятие жизни, со всей её трагической сущностью было сродни и самому padre, хотя в его «ура» не могла звучать та нота вызова, которая присуща борцу Жану Кристофу.

Иван Михайлович, показав реалистическую, близкую Льву Толстому, основу творчества Р. Роллана показал и символическую его сторону. Героя романа (олицетворение жизненной силы) зовут Крафт – сила. Его друг, хрупкий и нежный Оливье – олива (дерево мира). Это мотив древнего французского эпоса: Ролланд (имя самого автора) – сила, Оливье – его друг, мир, насколько я помню, это припев, постоянно повторяющийся. Дядя Жана Кристофа, вносящий мир и гармонию, – Готфрид («Божий мир»). Незримый друг Жана Кристофа, бывший его добрым гением, – Грация (милость, благодать). Выходец из недр народа – Эммануил («С нами Бог»), т. е. Бог истории с сынами народа. И, наконец, молодое поколение: сын Оливье – Георгий (Победоносец) и дочь Грации – Аврора (Заря), сочетаются в брачном союзе. Эта символика получает своё завершение в эпилоге: святой Христофор переносит на своих плечах нарождающийся день новой эпохи, Iejour, quivanaitre! Мне впоследствии приходилось беседовать с рядом знатоков Р. Роллана и ни одному из них в голову не приходила эта символика имен.

Мне думается, что Иван Михайлович потому остановился на ней и раскрыл её смысл, что прошёл школу Данте и вообще Средневековья. Что-то роднило путь Жана Кристофа по кругам жизни с путём Данте, с той существенной разницей, что путь в «Божественной комедии» идёт по правильной спирали: в Inferno (ад – итал.), опускаясь до Коцита, в Purgatorio (чистилище – итал.), поднимаясь все выше и выше к звёздам (pureedispostoasallireal 1е stelle).

«Многоуважаемый Петр Семенович! С Вами говорил на днях о деле, о котором я сейчас пишу, Дмитрий Моисеевич Петрушевский, но я хотел бы изложить его подробнее. Когда издательство «Время» наметило в своем плане выпустить полное собрание сочинений Ромена Роллана, я предложил его редакторам использовать мой перевод романа его «Жан Кристоф», и они готовы были использовать его; но дело затягивалось, и на мой вопрос, как оно обстоит, мне ответили, что выбор переводчиков и вся редакция предпринимаемого издания поручена Вам самим Р. Ролланом. Сожалею, что издательство «Время» не предупредило меня раньше, чтобы я лично успел обратиться к Вам с предложением моего перевода; но, надеюсь, что, может быть, время ещё не упущено. Мне особенно дорого было бы участие в переводе именно JeanChristophe, так как я очень сроднился с этим произведением; мне был несколько лет назад предоставлен перевод всего романа редакцией «Всемирной литературы» и мною были приготовлены шесть первых томов (L'Aube, LeMatin, L'Adolescent, LaRevolte, Lafoiresurlaplace и Antoinette). Перевод был принят, но издание его не состоялось за прекращением самого предприятия. Конечно, мне было бы дорого, чтобы использован был и теперь этот перевод; но если эти тома уже поручены другим лицам, я настолько люблю эту вещь, что с радостью возьмусь за работу над дальнейшими томами или некоторыми из них (особенно дорожил бы последними двумя – Lebuissonardent и Lanouveltejournee). Если Вы найдёте возможным выделить для меня часть, какую найдёте удобным, буду Вам душевно благодарен: я ищу литературного заработка в силу обстоятельств, но этот труд был бы совершенно свободно для меня желанным, полагаю, что я исполнил бы его удовлетворительно именно по сродству с автором в этом произведении.

Если, к моему огорчению, «JeanChristophe» уже вполне ускользнул от меня, то с искренним удовольствием возьмусь за другие вещи вообще любимого мною Роллана, именно за три биографии, за Clerambaut и за первые тома нового романа. Дмитрий Моисеевич говорил, что Вы находили возможным предложить мне его книгу о театре; не отказался бы и от этой книги, но, признаюсь, с меньшею готовностью: это, пожалуй, самая слабая вещь автора — так же, как его драмы. Если бы Вы предоставили мне хотя бы часть первых томов Jean Christophe, я бы усовершенствовал свой перевод, тщательно пересмотрев его (особенно дорожил бы первым — L'Aube и четвертым La Revolte); если дадите последние — с рвением примусь за новую работу. В свое время для «Всемирной литературы» я приготовил наполовину книгу о Ромене Роллане, что особенно помогло мне вжиться в его мысль и творчество.

Позвольте надеяться, что Вы отзоветесь чем-нибудь положительным на моё предложение: я буду с нетерпением ждать ответа от Вас. Искренне уважающий Вас Ив. Гревс. (...) (ЦГАЛИ СССР. Ф. 237. On. 1. Ед. хр. 34. Л. Л-2).

И в «Жане Кристофе» тот же широчайший охват всей эпохи. Гуманизм (humanacivilitas), столь свойственный нашему padre, также привлек его в Ромене Роллане. В тот год бушевала первая мировая война. Ненависть стала гражданской доблестью. Шовинизм охватил все круги общества. (Кроме широких народных масс). Ученые всего мира переругивались в торжественных декларациях, объявляя себя защитниками цивилизации. Лишь Р. Роллан выступил в своем романе «Клерамбо» и в повести «Пьер и Люс», а в первую очередь в статьях «Audessusdelamelee» против проповеди ненависти. Русские ученые, также увлеченные общим потоком, послали немецким коллегам резкое осуждение. Это послание отказались подписать три профессора, насколько я помню, это были Петражицкий, Жижиленко (или Кареев) и Михайлович.

Тогда мы, его ученики, чтобы выразить нашу солидарность, поднесли ему портрет Ромена Роллана, который те из нас, что служили тогда в Публичной библиотеке, разыскали в каком-то современном французском журнале. Сейчас уже, вероятно, трудно понять, какое тогда требовалось мужество, чтобы отказаться дать свою подпись. Оставаясь в стороне от схватки, Иван Михайлович, однако, не был пораженцем. Он не верил, что в победоносной Германии может вспыхнуть революция, а торжество германского империализма считал величайшим бедствием человечества.

В личном начале он видел ценность и общественной жизни. Наш padre с особым интересом относился к проблемам любви, и, особенно, дружбы, которую он считал ещё более ценной, чем любовь (amor, не caritas). В своём разборе «Жана Кристофа» он большое внимание уделил темам: «Кристоф и Оливье» и «Кристоф и Грация». Очень ценил Иван Михайлович дружбу между мужчиной и женщиной. Он полагал, что дружба содержательна и действенна тогда, когда друзья восполняют друг друга, а, следовательно, когда они представляют собою различные индивидуальности. Отсюда и вытекает большая восполняемость в дружбе лиц разных полов.

Сам Иван Михайлович был очень богат в своей жизни дружбами. Дружба между ним, братьями Ольденбургами Ф. Ф. и С. Ф., Д. И. Шаховским, А. А. Корниловым и В. И. Вернадским, возникшая в годы студенчества, прошла через всю их жизнь и обрывалась лишь смертью.

Я любил быть свидетелем их встреч, слышать их «ты», их ласковую беседу. Ф. Ф. Ольденбурга я уже не застал. С.Ф. Ольденбург, Непременный секретарь Академии Наук, был самый младший в их среде и несколько отличался от остальных как своей внешностью, так и своим внутренним обликом. Он напоминал европейца своей изящно подстриженной бородкой, своими живыми манерами и той внутренней подвижностью, которая помогла ему так быстро приобщиться к советской эпохе, поверить в то, что это именно новая эпоха. Его друзья каждый по-своему принял революцию, в основном же они приняли её как заслуженное возмездие за грехи старого режима. Все они напоминали своими длинными бородами и длинными волосами (но не до плеч) греческих философов. Мудрая ясность отражалась на их благородных лицах. Тип этих лиц исчезнет вместе с ними. Первыми его представителями у нас были: Герцен и Огарев. Друзья Гревса — последнее звено в этой цепи. Их «братство» зародилось в 80-х годах. Они втянули в него и своих жён, они мечтали совместно воспитать в своём духе и своих детей. Но... детей мы порождаем, а не творим. Сын Ольденбурга и сын Вернадского не пошли по стопам отцов. При всей взаимной любви между отцами и детьми здесь вскрылась непримиримость их общественных позиций: молодой Ольденбург и молодой Вернадский оказались в эмиграции.

Всех друзей пережил В. И. Вернадский. Я любил изредка заходить к нему. Ясность его души, спокойная и твердая вера в торжество света и разума — трогали меня. Мне казалось, что направленность его ума на космические проблемы питала эту ясность духа. Мы часто вспоминали Ивана Михайловича. Как-то я принёс Владимиру Ивановичу последние два портрета его умершего друга. Вернадский, сильно взволнованный, всматривался в его черты. Потом спросил, когда сделаны снимки, кем и где — и всё пометил на обратной стороне. Затем, чтоб успокоиться, принял какое-то лекарство. Он рассказал мне о том, что ему удалось напасть на след Аллы — дочери подруги Екатерины Ивановны Гревс Фелии и оказать ей помощь. Такова их дружеская традиция. Это была моя последняя встреча с последним из кружка И. М. Гревса. Вернадский умер через три дня.

Герцен писал, что у него оставалась «религия личности». Эта же «религия» досталась кружку Ивана Михайловича. История их дружбы, верю, дождётся ещё своего исследователя.

Итак, на наших вечерних встречах Иван Михайлович затронул темы любви и дружбы. Совершенно неожиданно они были горячо подхвачены остальными его учениками и дали материал для цикла докладов на зиму следующего года. Насколько помню, были прочтены доклады на следующие темы, посвященные дружбе и любви: Эпикур, Цицерон, Григорий и Василий Великий, Августин и Нектарий, Франциск и Якоба де Сеттесолис, Данте и Беатриче, Микельанджело и Колонна, дружба йенских романтиков, Байрон и Шелли, Герцен и Огарев, Н. А. Герцен и А. И. Герцен, Маркс и Энгельс. Это был уход от трагической действительности тех лет. Своего рода «пир во время чумы», духовный пир — симпозион. Это могло произойти потому, что в тот год мы все были audessusdelamelee и в этом был и трагизм нашего положения.

Благодаря этому семинарию на дому мы сблизились с семьей Ивана Михайловича. Эта крепкая, любящая семья носила постоянный траур. Этот траур выражался не в чёрном крепе, а в том единении вокруг могилы рано умершей младшей дочери Шурочки, в том культе её памяти, который постоянно ощущался в семье Гревсов.

Большой портрет Шурочки, написанный масляными красками, висел в их гостиной. Ясная девушка, улыбающаяся светлой улыбкой. Хотелось бы, чтобы этот портрет был написан акварелью или пастелью. Подруга Шурочки, Леля Нечаева, мне как-то сказала: «Думая о ней, вспоминаешь ту девушку Блока, что "пела в церковном хоре о всех уставших в чужом краю, о всех кораблях, ушедших в море, о всех забывших радость свою"». И мне казалось, что и жена Ивана Михайловича, Мария Сергеевна, и дочь его Катя навсегда забыли «радость», храня память о Шурочке. Ивана Михайловича спасли его творческие научные интересы, способность любить друзей и многочисленных учеников, неиссякаемый интерес к жизни и, в особенности, глубокая и незыблемая вера.

Мне казалось, что весь смысл жизни и Марии Сергеевны, и Екатерины Ивановны сосредоточился на Иване Михайловиче. Это был культ, настоящий культ, нашедший своё полное выражение после его смерти, когда все его рукописи, все вещи стали неприкосновенной святыней.

В матери и дочери было много общего, но и существенная разница. Обе они были очень требовательны к людям, в особенности ко всему, что касалось Ивана Михайловича. Его друзья мне жаловались, что они порой очень осложняли взаимоотношения и даже портили их. Ольга Антоновна Добиаш-Рождественская, ученица Гревса, самая талантливая и самая «удавшаяся», была большим другом своего учителя. Последние годы перед её смертью их отношения осложнились идейными несогласиями, но та горечь, которая примешалась к этим несогласиям, была привнесена благодаря вмешательству родных Ивана Михайловича. Так, по крайней мере, утверждала Ольга Антоновна.

Мать и дочь были требовательны и к жизни. Высокая нравственная атмосфера, окружавшая Ивана Михайловича, питала эту требовательность, эту устремленность к идеальному. Обе они были мечтательницами с очень хрупкой душевной организацией, с большой утонченностью чувств. Все неделикатное, грубое — коробило их. Я думаю, что они много страдали не только от реального, но и от кажущегося зла. При этом сходстве в них было и глубокое различие. Мария Сергеевна была очень живая, подвижная, деятельная. Она была очень отзывчива, чутка. Благодаря своей доброте, она скрывала свои тяжелые душевные состояния и могла казаться весёлой. Она считала своим долгом выражать сочувствие людям даже тогда, когда они были чужды, даже неприятны ей. Эта повышенность в выражении своих чувств кое-кому казалась затянутой, даже неискренней, но, в действительности, коренилась в её доброжелательстве. Я знал её сердечность, её горячность, которые часто согревали и меня, и мою Таню. Она была крестной матерью моего Светика, который называл её своей «крекой».

Было ли полное единство в браке Ивана Михайловича и Марии Сергеевны? Об этом судить даже самым близким людям очень трудно.

Полного единомыслия у них не было, мне казалось, что они не жили в одном мире. Это не умаляет силу их взаимной любви, силу их неразрывной, кровной связи, спаянности, закрепленной в течение целой жизни.

Екатерина Ивановна, как мне казалось, была ближе в своей душевной жизни, более единомысленна с отцом. Но в отличие от родителей она была замкнута, недоверчива. В ней меньше было доброты и отзывчивости. Она уходила в свой особый мир музыки. На ней лежала какая-то мрачная тень, от которой бывало тяжело её родителям. Иван Михайлович нежно любил свою дочь и был всегда озабочен её душевным состоянием. Я знал в Екатерине Ивановне какую-то особую мечтательность русской идеалистки, мечтательность, не убитую в ней теми разочарованиями, которые были неизбежны при её требовательности и мнительности.

При всём своём различии они трое составляли удивительно целостную семью. Даже во всей обстановке их дома ощущалась эта цельность, единство вкуса, в котором, конечно, доминировал вкус Ивана Михайловича (мебель и её расстановка, картины, фотографии — все это было их общее, во всех комнатах).

К ним со всех сторон тянулись люди. И коллеги по университету (Покровский, Пергамент, Д. Гримм) и историки (Лаппо-Данилевский, реже — Кареев), и студенты, и бытовые друзья (Вебер). Очень близка семье Гревсов была вдова Гизетти. Я встречал у них различных пригретых ими людей. Семья Гревсов редко проводила вечер без гостей. Прислуга у них была также членом семьи, глубоко преданным. Их гостиная никогда не напоминала салона, в ней не были обязательны «умные разговоры». Даже молчание — не походило на пролетающего тихого ангела.

Молчание не стесняло. Мне всегда было уютно и просто; но как часто я ощущал какую-то особую грусть в этой семье. Я объяснял ее тенью, простертую над их жизнью памятью умершей Шурочки, и страхом перед возможными новыми утратами. И если сам Иван Михайлович вместе с Жаном Кристофом ещё мог сказать: «Laviec'estlatragedie, hourra!» — то это не могли повторить вслед за ним ни Мария Сергеевна, ни Екатерина Ивановна.

В дом семьи Гревсов я входил как в отчий дом после всех крушений своей жизни: и после смерти детей в 1919 г., и после моего возвращения с кладбища, с могилы моей Тани, в 1933 г.

Иногда я ночевал в семье Гревсов. Мне стелила добрейшая Елизавета Ивановна (домработница, ставшая домоправительницей) на диване в кабинете Ивана Михайловича. Когда я просыпался, первое, что я видел,— это был padre за письменным столом. Широкий коричневый халат придавал какое-то спокойствие и свободу облику Ивана Михайловича. Как я любил его седую голову с таким ясным, мирным выражением, склоненную над четвертушками бумаги, которые он всегда не спеша заполнял своим «готическим» почерком. И мне всегда вспоминалось:

Как я люблю его спокойный вид,

Когда душой в минувшем погружённый

Он летопись свою ведет.

Мне не приходилось задумываться, «о чём он пишет». Иван Михайлович работал над своим Тацитом (в последнюю главу этой книги он вложил так много своего, личного). Я молча созерцал его, не только потому, что я не смел оторвать его от работы, но и потому, что мне было так хорошо смотреть на него, на это светлое лицо, на этот вид спокойный, величавый. И хотелось, чтобы вот так было бы вечно. Между тем из своего коричневого домика выскакивала кукушка и говорила о том, что беспощадное время идёт.

Выдающийся ученый, Иван Михайлович совершенно не заботился о печатании своих трудов. Ящики его большого стола были полны рукописями. Иван Михайлович работал с изумительной щедростью, лишенный малейшей корысти. Направленность его воли была в сторону учеников. Он был идеалом ученого-педагога. Эта черта привлекла Ивана Михайловича к работе в средней школе. Но жизнь не принесла ему урожая учеников, достойного его трудов и его любви. Правда, нынешний академик Косминский в Словаре писал об особой школе И. М. Гревса^.

Но эти ученики, выдающиеся ученые, не были душевно близки И. М. Гревсу. Блестящий Л. П. Карсавин в те годы отличался каким-то умственным сладострастием. Он не только любил тончайший анализ различных средневековых систем, изящные построения своего изощренного ума, он любил ниспровергать принятое либеральной наукой. Так он отрицал и теорию прогресса, и прагматизм. Его религиозность носила оппозиционный духу позитивизма характер и имела яркую эстетическую окраску. Он хотел Божество видеть по ту сторону добра и зла. Эти тенденции сказались в более поздних его книгах: «Saligia» («Семь смертных грехов») и «Noctespetropolitanae». Работы Карсавина — это «Мир искусства» в науке.

Николай Петрович Оттокар с острым, трезвым, критическим умом был много реальнее в науке, чем его коллега. Его прежде всего влекло к точности, конкретности. Его специальностью стала история городов средневековья. Как и Карсавин, он отрицал теорию прогресса. Как Карсавин, он был эстет, ценивший прежде всего во всем форму. И в том, и в другом чувствовалась оппозиционность в отношении идеализма Ивана Михайловича, его гуманизма, его сосредоточенности на моральной стороне человека, его интереса к личности, к выдающейся личности как выразительнице культуры. Лев Платонович создал особую теорию «среднего человека» как такое построение исследователя, через которое познается эпоха. Николай Петрович сосредоточил своё внимание на конкретном выражении исторических процессов и мало уделял внимания личности. Оба они в равной мере были чужды как идеализму, так и материализму.

Отрицая прагматизм, разрушая причинно-следственные связи, они снимали самый вопрос о базе и надстройке. Для них и идеализм, и материализм были лишь методом; эпоху можно изучать, начиная с познания идей (идеализм) или с познания экономических основ (материализм), это безразлично, так как ни та, ни другие не являются причинами, порождающими те или иные исторические явления.

Отношения с этими учениками слагались тяжело для Ивана Михайловича, это были его блудные сыновья. Как я уже писал, отношения с Ольгой Антоновной сложились много лучше. Она была ближе всего по духу Ивану Михайловичу из всех его учеников старшего поколения. Ближе Ивану Михайловичу было моё поколение, а также его «внуки» (ученики Ольги Антоновны). Но из нас не нашлось никого, кто продолжил бы его дело. (Кроме Хоментовской, да и она больше занималась Ренессансом). Его ученик Н. Н. Розенталь не пошёл по следам своего учителя.

Жизнь каждого из нас, как студентов, так и курсисток, увела далеко в сторону от медиевистики.

Во всем этом был трагизм ученого-педагога, который так многим жертвовал в качестве учёного для своей работы педагога, который хотел в учениках видеть продолжателей своей научной линии, завершителей начатых им, но не законченных трудов.

Борис Степанов

Навстречу прошлому:

экскурсионная практика и философия памяти

в творчестве И. М. Гревса и Н. П. Анциферова

(Журнал «Отечественные записки» № 4 (43) 2008)

Обращение к памяти — симптом распада исторического сознания, потребности преодолеть разрывы, возникшие в картине истории, восстановить её связность и свою связь с ней в тот момент, когда прежние формы этой связи утрачивают свою естественность. Характерно, что и попытки восстановить таким образом «последовательность истории» (Й. Рюзен), столь, казалось бы, многообещающие и во многих отношениях действительно продуктивные, оказываются тем не менее внутренне конфликтными, постоянно обозначающими условность найденной позиции. Эта конфликтность, вообще характерная для зрелого модернистского самосознания, проявляется в тех жарких спорах, которые сопровождают «историю памяти» практически с момента её появления в общественном и научном сознании.

Современные теории «истории-и-памяти» отсылают нас к тем социальным и интеллектуальным процессам, которые традиционно объединяются понятием постмодерна. Однако некоторые западные исследователи, такие, например, как О.Г. Эксле или Ф. Артог, указывают, что истоки рефлексии, в рафинированной форме представленной этими современными теориями, мы можем обнаружить ещё в конце XIX – начале ХХ века^[1]. Данная статья посвящена одному из ранних опытов подобной рефлексии – теории памяти, сформулированной русскими историками И. М. Гревсом и его учеником Н.П. Анциферовым. То, что эта теория во многом была инспирирована практикой исторических экскурсий, делает её особенно интересной в контексте увлечения современных исследователей изучением проблематики «мест памяти». Сегодня существует целый ряд исследований, посвященных изучению связи посещения памятных мест и формирования исторического опыта. В большинстве своём речь идёт о коммеморативных практиках, патриотическом воспитании и формировании образа национального прошлого^[2]. Описывая теорию экскурсий и концепцию памяти в работах Гревса и Анциферова, я хотел бы показать, каким образом эта теория не только отвечает некоторой стратегии научного поиска, но также впитывает импульсы процессов модернизации и реагирует на несомые ими социальные и исторические катаклизмы.

Развитие экскурсионного дела^[3]

Становление экскурсионного дела традиционно осмысляется в контексте оформления во второй половине XIX – начале XX века такой важной для современных обществ сферы, как туризм^[4]. Образование системы объектов туризма, объединявшей растущее число исторических и природных достопримечательностей, становление инфраструктуры массовых путешествий (гостиничная индустрия, глобализация путей сообщения, издание путеводителей), возникновение институтов и сообществ, обеспечивающих её функционирование, не только создавало условия для проведения экскурсий, но и стало фоном для формирования их идеологии. Важным фактором развития экскурсионного дела стало начавшееся в середине XIX века преобразование системы среднего образования, в ходе которой в качестве альтернативы «классической» модели, в большей степени ориентированной на изучение античной древности, постепенно утверждается «реальная» модель образования, в которой упор делался на изучении естественных наук и иностранных языков^[5]. Возникающая в рамках этой модели идея экскурсии выражает стремление к преодолению отвлеченности образования от жизни, повышению «предметности» и комплексности преподавания^[6].

В 1890-1900-х годах процесс институциализации экскурсионного дела ускоряется: в структуре целого ряда педагогических и туристических обществ, а затем и государственных учреждений появляются отделы и комиссии, специализирующиеся на организации экскурсий и их методическом обеспечении. Понятие «экскурсии», входившее тогда в массовое употребление, охватывало самые разные поездки – от чисто рекреационных до просветительских. Наряду с важными мерами организационного и экономического характера, значимым для развития экскурсионного дела событием стала разработка профессором Д. Н. Кайгородовым в 1901 году школьных программ по природоведению, в основу которых был положен экскурсионный метод^[7]. Вместе с тем государственный интерес к набиравшей силу практике гуманитарных экскурсий был связан с осознанием их эффективности в качестве средства религиозного и патриотического воспитания, внушения «желательной бодрости духа», преодоления оторванности молодежи от жизни и противодействия «фальшивой проповеди отрицательных идей». Экскурсии представлялись важным инструментом придания школе национального характера^[8]. В 1910 году при Московском учебном округе была создана Центральная экскурсионная комиссия, а в 1914 году она приступила к изданию журнала «Экскурсионный вестник. Хождение по Руси и за рубежом». В редакционной статье первого номера журнала подчёркивалась его патриотическая направленность, а само появление издания представлялось реакцией на всплеск экскурсионно-туристического движения, связанного с государственными коммеморациями 1910-х годов: столетней годовщиной победы в Отечественной войне 1812 года, трехсотлетием династии Романовых и др.^[9]

Деятельность Гревса в области экскурсионного дела лежала в совершенно иной плоскости – идейной, политической и институциональной. В самом общем политическом смысле она была связана с идеологией культурничества, приверженность которой была связана у Гревса с участием в Приютинском братстве, образованном в 1885 году^[10]. Его программа возникла в поисках выхода из того тупика, в котором оказалась русская интеллигенция после цареубийства 1 марта 1881 года, «когда революционная пропаганда выглядела очевидно неуместной, торжество власти казалось отвратительным, кровь — и с той, и с другой стороны — заставляла отшатываться и от правых, и от левых»^[11]. «Приютинцы были одушевлены верой в прогресс, культурный и общественный, орудиями же борьбы за него видели воспитание (самовоспитание) личности, науку, просвещение, наблюдение за жизнью народа и посильное воздействие на неё». Участники братства – Д. И. Шаховской, братья С. Ф. и Ф.Ф. Ольденбурги, В. И. Вернадский, А. А. Корнилов – сотрудничали с Комитетом грамотности Вольного экономического общества, были тесно связаны с земским движением, а впоследствии стали активными участниками кадетской партии. Ещё более выраженной приверженность к культурничеству оказалась впоследствии у Н. П. Анциферова. Успешно окончив университет, он тем не менее «отказался от научной карьеры, видя своё предназначение в просветительной деятельности»^[12].

Однако для формирования идеи экскурсий более значимым был не чисто политический^[13], но академический контекст деятельности Гревса. Университетские экскурсии, нацеленные на приобщение студентов к воплощавшему универсальные ценности классическому наследию, выступали способом сделать это наследие более близким и понятным. Для самого Гревса важным импульсом оказался опыт научной командировки во Флоренцию, которую он совершил вместе с женой в 1890-91 годах. Вспоминая об этой поездке, он писал: «Такие скитания (прогулки по итальянским городам. – Б. С.) сильно двинули меня вперёд, определили серьезные особенности моего вкуса, который впоследствии встал в центре своеобразия моей индивидуальности как историка: изучение вещественных памятников, особенно через путешествие по монументальным городам»^[14]. Эта командировка оказалась важной для Ивана Михайловича и в более специальном научном смысле, ибо позволила реализоваться его интересу к изучению исторической топографии и городской культуры и, с другой стороны, стала импульсом к размышлениям о значении постижения города для изучения истории.

Впоследствии опыт этих «скитаний» был учтён Гревсом в его работе по реформированию исторического образования^[15]. Рассматривая экскурсии не просто как форму организации досуга и важный элемент не только мировоззренческого, но и профессионального становления ученого, Гревс стал одним из инициаторов введения их в практику университетской жизни. Экскурсии представлялись важным шагом на пути внедрения в учебный процесс практических занятий. «Экскурсии должны сделаться постоянным интегральным элементом изучения и преподавания истории в общеобразовательной и научной школе.
В университете – это необходимый вид исторического семинария»^[16]. Речь шла о специализации подготовки историка за счёт развития предметной системы и системы специальных курсов и семинаров взамен прежней, основанной преимущественно на общих курсах. Этим экскурсии Гревса отличались не только от массовых экскурсий, но и от других зарубежных студенческих экскурсий^[17].

В концепции экскурсий воплотились важные принципы того метода изучения истории культуры, который развивал Гревс. Преодолевая издержки экспансии позитивизма в исторической науке, он стремился расширить представления о предмете и возможностях исторического познания. Утверждение культуры, понимаемой как «дух эпохи», в качестве преимущественного объекта исследования и принципа исторического синтеза и индивидуализирующего подхода как метода осуществления этого синтеза было связано у историков школы Гревса с критикой «внешних» объяснений в истории (концепция факторов и т. п.), с расширением представлений об исторической реальности и поиском более «глубоких», «внутренних» её пластов^[18]. Вместо позитивистской установки на очищение реальности от субъективного вымысла в творчестве Гревса и его учеников мы видим стремление понять «миф», «легенду», «религиозность», т. е. само субъективное восприятие, как часть исторической реальности или даже как её существо. В соответствии с этими устремлениями осуществлялось и переосмысление критериев достоверности знания, смена приоритетов в подборе исторических источников и технике работе с ними. Поиски проявлений «психической стихии» автора источника или «жизненной стихии» эпохи повышали значимость не только «литературных» источников, но и вообще эстетических и стилистических аспектов любого источника, в которых усматривались более непосредственные проявления прошлого. В основе описанных изменений в работе с источниками лежало стремление добиться большей жизненности переживания и представления прошлого, непосредственно и личностно ощутить свою связь с ним.

Отсюда вытекает и познавательный смысл экскурсии как формы исторической работы. Давая возможность более непосредственного соприкосновения с прошлым, экскурсия венчает длительный цикл предварительных научных занятий. «Наблюдение непосредственным глазом разнородных археологических памятников искусства и быта в естественной обстановке, которая их вырастила, даёт в один день яркую и искрящуюся жизнь длинной веренице фактов, в течение многих месяцев болезненным усилием разыскивавшихся в тяжелых толстых фолиантах и оставшихся туманными»^[19]. Гревс характеризует экскурсию как «важное средство обучения мастерству историка», дополняющее другие формы образования обращением к новому типу источников и способствующее «углублению знаний, проверке понятий, образованию идей и уточнению приёмов и навыков их добывания»^[20]. «От книг к памятникам, из кабинета на реальную сцену истории и с вольного исторического воздуха опять в библиотеку и в архив! Таков должен быть девиз, который символизировал бы в историке взаимодействие различных факторов, обуславливающих возможность и силу его творчества»^[21]. Вместе с тем яркость и свежесть впечатлений, а также то, что преимущественным объектом экскурсии для Гревса выступают не музеи, а монументальные памятники города, – всё это придаёт экскурсионному опыту специфическое качество непосредственности и соприкосновения с прошлым как таковым^[22].

Город как объект экскурсии имел для Гревса также и философско-историческое измерение. Важнейшим принципом его исторического мировоззрения было признание биографии воплощением целостности истории. Вечные гуманистические ценности воспринимались им сквозь призму «образов человечества». «Духовно прекрасные личности», такие как Данте или Франциск Ассизский^[23], Гревс рассматривал и как созидателей непреходящих культурных ценностей, но, одновременно, и как выразителей своеобразия эпохи, её «couleur ternporab^[24]. Склонность к символическому пониманию индивидуального в истории, обоснованная в конечном итоге пониманием истории как биографии человеческого рода^[25], была спроецирована им и в сферу изучения города. «Город, – писал Гревс, – надо понять как нечто внутренне цельное, как особый "субъект", собирательную личность, живое существо, в "лицо" которого мы должны вглядеться, понять его "душу", познать и восстановить "биографию города"»^[26]. Не случайно ему была очень близка и идея genius loci — «духа» или «гения места», возрождённая английской писательницей В. Ли. Это понимание разделялось и Анциферовым, о чём недвусмысленно свидетельствуют заглавия двух его крупных работ «Душа Петербурга» и «Пути изучения города как социального организма». Таким образом, в изучении города моральный императив изучения истории преобразуется для них в императив эстетический, поскольку город воплощает сложность культуры и одновременно обладает целостностью, присущей организму и личности. Эта целостность даётся наглядно и доступна эмпирическому изучению.

Главным результатом собственных усилий Ивана Михайловича по разработке этой образовательной практики стали путешествия в Италию в 1907 и 1912 годах, организованные им для своих учеников. Эти экскурсии стали завершением руководимых им семинаров по изучению различных аспектов позднесредневековой и ренессансной культуры^[27]. Соответствующим был и их маршрут. Вот как описывает его в своих воспоминаниях Н. П. Анциферов: «Вступлением в Италию намечалась Венеция, Venezia la Bella, заключением – Рим, Aurea Roma. Из Венеции мы должны были проехать в Падую, далее – в Равенну (место изгнания и смерти Данте). Основной город нашего путешествия, его кульминационный пункт – Флоренция. Здесь мы должны были прожить две недели с выездом в Валламброзу и Альверно (гора, где получил стигматы Франциск Ассизский). После Флоренции намечалась Пиза, Сан-Джимьяно, Сьена, Перуджа и затем паломничество пешком в заветный Ассизи»^[28].

Эти экскурсии (и в целом – экскурсионный опыт) оказались важным фактором формирования собственной научной школы Гревса, о создании которой он мечтал уже в начале своей университетской карьеры^[29]. Школу он мыслил не только как профессиональную общность, столь же важной была для него и духовная близость её членов^[30]. Будучи приверженцем идеи академической автономии, он воспринимал науку не иначе как способ открытия гуманистического содержания истории. Именно поэтому для него была значима фигура «учителя науки», который передает своим ученикам не только профессиональные навыки, но и собственные мировоззренческие ориентиры.

В связи с этим важно отметить вклад Гревса и его учеников не только в дело организации экскурсий, но также и в развитие соответствующего жанра текстов. Первым опытом такого рода стал опубликованный в 1903 году очерк «Научные прогулки по историческим центрам Италии (Очерки флорентийской культуры)», создавая который Гревс ориентировался на европейскую традицию жанра историко-культурных путешествий, представленную именами Дж. Рескина, И. Тэна, Г. Буасье и др. Свою задачу автор видит в том, чтобы среди огромной литературы о путешествиях восполнить недостаток таких книг и брошюр, которые могли бы послужить «надежным идейным путеводителем для странника, ищущего серьезного образования»^[31]. В этой и последующих его работах Италия предстает как «лучшая школа гуманности»^[32]. Дань жанру «научных прогулок» отдали многие ученики Гревса^[33]. Но, конечно, наиболее совершенными образцами этого жанра можно считать работы Н. П. Анциферова и, прежде всего, книги «Душа Петербурга» и «Петербург Достоевского».

Туристический опыт и его осмысление

Включая туристический опыт в свой профессиональный и мировоззренческий горизонт, историк оказывается в двойственном положении: процессы создания туристической инфраструктуры, которые оформляют достопримечательности и делают их доступными, одновременно оборачиваются разрушением их естественного окружения^[34]. Создавая историю, модерн убивает традицию. Обращаясь к работам И. М. Гревса и Н. П. Анциферова, посвященным историческим экскурсиям, мы рассмотрим, каким образом проблематика исторического познания разворачивается и трансформируется в рамках саморефлексии такой значимой для современной культуры практики, как туризм.

Вспоминая о своём первом путешествии на Запад, Гревс отмечает, что практика туристического знакомства русской молодежи с культурными центрами Европы в то время была ещё сравнительно редкой. Констатируя рост интенсивности культурного туризма на рубеже веков, он с воодушевлением называет это «перерождением русской косности»^[35]. Однако в более поздних текстах Гревса и Анциферова мы находим критику туризма, которая выступает своего рода негативным фоном развёртывания рефлексии об экскурсиях. Эта критика является частью доминирующего в их работах неприятия современной буржуазной культуры. По мнению русских историков, восприятие туриста характеризуется шаблонностью, поверхностностью и неспособностью к глубокому переживанию^[36]. «Турист ненасытно жаден. Ему всё хочется побольше посмотреть, но он хочет видеть то, о чём говорят, и его ненасытность избегает внутреннего труда, он воспринимает всё с легкостью, подобно гурману, смакующему трюфеля»^[37]. Качество туристического опыта определяется его принадлежностью массовой культуре: в 1903 году Гревс, характеризуя восприятие города туристом, даёт образ путаной вереницы фигур, «чередующихся быстро, как в движущейся фотографии»; в 1923 году Анциферов пишет об обусловленности этого восприятия кинематографом, наряду с бульварными романами и «мишурной роскошью буржуазной культуры», воплощающим «гибельное влияние современности»^[38]. Анциферов объявляет «туризм» и «гидизм» злейшими врагами экскурсионного дела. Карикатурный образ туриста в текстах Анциферова представлен – во вполне традиционном для критической саморефлексии туризма духе — преимущественно образами иностранцев. В наибольшей степени дурные черты психологии туриста обнаруживают англичане и немцы. Вместе с тем, критика туризма включается в традиционный дискурс негативного самоопределения интеллигенции. В этом случае её объектом, наряду с туристами, оказываются обыватели и мещане. Представители этого социального типа, «широко распространенного во всех слоях населения», представляют собой наименее благоприятную аудиторию для применения экскурсионного метода^[39]. Они склонны искать красоту «вне обычных условий жизни» и ценить «декоративный момент»^[40]. Экскурсионные группы, собранные из обывателей, неспособны к «коллективному переживанию и яркому восприятию». Тем самым образ городского обывателя, мещанина у Анциферова составляется практически из тех же характеристик (утилитаризм, индивидуализм, поверхностность восприятия), что и образ туриста. В связи с этим под огнем критики оказывается и институт гидов. Отношения гида и туриста образуют своего рода «порочный круг»: «гид - слуга интересов туриста, турист – раб навыков гида»^[41].

В отличие от туристического осмотра целью «научной прогулки» становится обживание городской среды, позволяющее ощутить её цельность. «...Одно из редких наслаждений и духовных благ, – писал Гревс, — ощущать внутреннюю связь с несколькими очагами культуры, входить в них как в дом...»^[42]. Важную роль играет первое восприятие города и дальнейший ритм общения с ним. «Кто может располагать временем, тому не следует также с первой минуты поддаваться спортсменской жадности профессионального туриста или сразу напускать на себя педантизм и деловитость исследователя»^[43]. Погружение в прошлое города выстраивается, таким образом, подобно музыкальному сочинению, имеющему свои andante и свои scerzo. Это общение с городом необходимо включает не только высокие интеллектуальные удовольствия, но «простые телесные радости» – отдыха, вкусной и недорогой еды. Полнота восприятия усиливается и благодаря типичным для современного города переживаниям, как, например, «одиночество в толпе». В итоге такого духовно-телесного контакта, в котором напряжённо участвуют все чувства путешественника, он достигает единения с городом^[44].

Необходимым элементом восприятия города как целого является его обзор с какой-нибудь высокой точки, a vol d'oiseau – с птичьего полёта. Вместе с тем, идея непосредственного контакта с городом побуждает сводить к минимуму использование транспортных средств. Наиболее соответствующим задачам экскурсии, нацеленной уже не столько на музейное, но в большей степени – на воплотившееся в городском пейзаже прошлое, Гревсу и Анциферову представляется пешеходное освоение ландшафта. Экскурсионный опыт в качестве альтернативы туристическому предполагает возвращение ощутимости пространства и времени в интенсивном подключении телесного опыта.

Ещё одной особенностью экскурсионного опыта, которую Гревс и Анциферов подчеркивают, сравнивая его с опытом туристическим, является специфическая коллективность первого, способствующая глубине и силе переживания. «Экскурсия, – писал Гревс, – предоставляет редкую возможность соборного восприятия»^[45]. Сам Гревс, описывая организованные итальянские путешествия, подчеркивал значение подбора участников экскурсии для создания общего настроя, который он считал необходимым условием её успеха. В связи с этим возрастала роль руководителя -– и в плане предварительной подготовки группы, и в плане определения темы^[46], и организации последующей рефлексии: в ходе итальянских путешествий каждый день в работе группы заканчивался обсуждением пережитого.

Перечисленные выше особенности организации городского опыта в рамках экскурсии дополняются специфическими навыками, связанными с восприятием прошлого. Взгляд историка не скользит в отличие от взгляда фланера по поверхности видимого, он предполагает углубление, позволяющее увидеть, раскрыть исчезающее прошлое. Вот что пишет Гревс о Флоренции: «Историческая Флоренция исчезает под давлением вкусов современного делового материализма, пристрастия к удобствам и требованиям гигиены. Новейшие перестройки города уже уничтожили много драгоценного... Но надо спешить, чтобы взглянуть хотя бы на почтенные лохмотья старой великолепной мантии, которую грозит заменить новенькое безвкусное платье»^[47]. Вместе с тем, средством развития исторического воображения могут быть и наблюдения над современной жизнью, которые, как пишет Гревс, иногда рождают «небесполезные аналогии»: «... современное население многими пережитками прошлого в нынешнем его быту оживляет окаменелости вековой старины»^[48]. Однако этнографических наблюдений мыздесь найдем совсем не много^[49]. Современность оценивается скорее негативно: «нынешняя толпа гораздо менее живописна, чем старая», «современные итальянские живопись и скульптура самые банальные из всех и ни одной хорошей картины не встретишь в снимках, выставках, витринах», итальянцы – «словно отживший или временно уснувший народ»^[50]. Стержнем рефлексии здесь становится способность к вживанию и чувствованию смысла, атмосферы, духа эпохи^[51]. Полнота и глубина, характеризующие опыт экскурсанта, предполагают готовность отрешиться от привычных взглядов, «случайно сложившихся вкусов и навыков мысли»^[52]. Важным элементом этой рефлексии становится критическая оценка путеводителей. Вот примеры таких оценок: «...Очень помогли книга Тэна "Путешествие по Италии" и путеводитель Gull Fills. Первая осталась очень любима и потом, когда я разошёлся совсем с точками зрения автора. Во второй меня привлекала (помимо обстоятельности описания) необычная в подобных книгах теплота тона, ярко звучащая любовь к Италии, субъективный элемент, идущий навстречу читателю»^[53]; «В последние путешествия я хожу с Мутером (он очень удобен для путешествия)... В нём мне не нравилось и не нравится, представляясь опасной, схематизация им живописи, особенно ранних периодов, но зато необычайно хорошая характеристика отдельных художников, так облегчающая их понимание, масса тонких и верных замечаний. В этом отношении Рескин не так удобен, давая очень много, он это многое соединяет с ещё большим количеством вздорностей и выдумок, и по его книжке (не смотря картин) едва ли можно составить понятие о фресках Giotto в Santa Croche»^[54]. Ещё одна важная составляющая описания экскурсий — дискурс «оживающего прошлого», который приобретает устойчивые формы в текстах Анциферова и Гревса 20-х годов. Вот характерный пример: «Надо уметь заселять дома предками нынешних их обитателей, опять по принципу отыскания былого вокруг нас. Так настоящее будет спаиваться с прошлым, пейзаж города (часто, кажется, серый и будничный) будет приобретать колоритность, углубится перспектива»^[55]. Этот дискурс включает в себя и антропоморфические метафоры, вроде «одухотворение дома» (города), представление о городе и доме как о «нечеловеческих существах» и т. д. Им сопутствует и характерный ряд визуальных метафор, обозначающих субъективную или объективную глубину зрения/видимого: «мыслящий взор», «видение целостного образа» (заимствованные соответственно у Ф. М. Достоевского и у М. О. Гершензона), «былое просвечивает в настоящем» и т. п.^[56] Так выражается способность к символическому усмотрению «духа места», воплощенного в конкретных образах и объектах. Этими воплощениями могут выступать и памятник, и отдельный ландшафт, и исторический и литературный персонаж (например, Павел I как genius loci Гатчины).

Свидетельством высокой значимости, придаваемой экскурсионному опыту, можно считать то, что в характеристике путешествия в работах Гревса и Анциферова возникают религиозные метафоры, сближающие его с паломничеством^[57]. Вместе с тем становление концепции исторических экскурсий сопровождается — главным образом в работах Гревса – оформлением идеи путешествия как важнейшего культурного феномена. Этот опыт впоследствии получил выражение в концепции «духа путешественности». «Путешественность – погружение в природу и культуру при свободном и деятельном отношении с их объектами и необычайно интенсивная игра разнообразных психических сил и неповторимые формы их синтеза – полнее культивируются только экскурсией, развёртываются только ею»^[58]. В теории экскурсии Гревса и Анциферова «путешественность» интерпретируется не только как выражение одной из культурных потребностей, но даже как существо культуры, форма «космизации человека и спиритуализации мира»^[59]. Человек, согласно Гревсу, по природе своей является существом бродячим, движимым жаждой познания и слияния с миром. Становясь оседлым, он «вместе с культурой перестает быть бродячим, но остается путешествующим»^[60]. Таким образом, путешествие выступает символом жизненности культуры, культурного динамизма^[61].

Образ города и тема памяти

Первая мировая война и последовавшая за ней революция разрушили тот образ истории, в контексте которого формировался проект исторических экскурсий в школе Гревса, а также и те условия, которые делали возможным их осуществление. Вместе с тем само по себе экскурсионное дело оказалось востребованным, что и позволило Гревсу и Анциферову найти свою нишу при новом и в целом чуждом им политическом режиме. На протяжении
1920-х годов они не только активно участвуют в организации экскурсионного дела и краеведения, но и публикуют довольно много работ, посвящённых теоретической разработке и инструмента-лизации опыта проведения экскурсий. Будучи опытом интеллектуальной самореализации в непривычных и во многом враждебных условиях, эти работы неизбежно приобрели компромиссный характер. Опыт экскурсий должен был быть адаптирован для совершенно другой аудитории и для других задач. Новым контекстом их осмысления стало краеведение, однако при этом требовалась работа по легитимации гуманитарных экскурсий не только в глазах коллег-натуралистов, но и в глазах власти. Требовалась работа по систематизации опыта, а также по переопределению господствующих дискурсов в выгодном для гуманитариев свете – в ситуации, когда ценность прошлого и культуры была далеко не очевидна^[62]. Среди других тем, в связи с которыми разворачивается осмысление отношений прошлого и современности, в этих работах возникает и тема памяти. Однако нас будет интересовать освещение этой темы в неопубликованных при их жизни и, стало быть, выражающих задушевные мысли текстах обоих авторов. Здесь тема памяти выражает остроту проблемы исторического и культурного разрыва, а опыт экскурсий не инструментализируется, но скорее наоборот – прежде всего у Анциферова – предельно радикализируется.

Осмыслению этого разрыва в связи с проблематикой города посвящена книга Н. П. Анциферова «Душа Петербурга». Специфика этой книги не только в том, что воплощением классических ценностей оказывается уже родной город^[63], но и то, что тема города приобретает историософское измерение. Задача понимания души города утверждается здесь в контексте насущной необходимости осмыслить трагическое положение классического наследия (культуры) в ситуации, когда оно, очистившись от политической связи со старым режимом, практически не имеет поддержки от нового. Петербург, таким образом, воспринимается как средоточие судьбы Российской империи и тех противоречий, которые предопределили разрушение этого культурно-государственного единства. Анциферов называет Петербург городом «трагического империализма»^[64]. Тем самым задается сюжет тревожной противоречивости, заключающейся в попытке реализации универсальных культурных и политических заданий. «Душа Петербурга» не является историей города, это история его литературного и художественного восприятия. Материалом для неё стали отрывки из сочинений русских писателей и поэтов. Объединяющий их историософский нарратив строится на сочетании разнопорядковых этических и эстетических принципов осмысления проблематики целостности: борьбы оформляющего начала и противостоящих ему природных стихий; противоположности между неорганичностью существования Петербурга, связанной с отрывом от народа и от почвы, и органичностью его облика; противоречия между существованием города как особого «нечеловеческого существа» и тем, что он был возведён на костях людей; противоречия между обращённостью к воплотившейся в городе традиции, обретаемой в её цельности в годы войны и революции, и принятием нового этапа, наступающего в жизни города и страны. Осознанию целостности города способствует состояние городского пейзажа времён военного коммунизма и начала нэпа. Обнажившееся монументальное единство руинизированного города становится символом уходящей в прошлое классической традиции^[65]. Гревс в это же время пишет своей ученице Е. Я. Рудинской: «В Петербурге царит замечательная, теперь особенная красота. Град Петров переживает нынче положение разрушенной столицы: запущенное благоустройство, много разрушенных домов, тишина и пустынность, заросшие зеленой травой улицы... и сквозь это поднимается удивительное своеобразие культуры (сильная трагическая красота)»^[66]. Восприятие города приобретает отчётливо апокалиптический характер: «Петрополь превращается в некрополь»^[67]. При том что целостность города имеет здесь органический характер, само осмысление её имеет отчётливо ностальгическую природу, связанную с переживанием трагичности и, вместе с тем, «тайной справедливости разрушения», не пришедшего извне, как нечто бессмысленное, но представляющего собой реализацию «направленности, коренящейся в глубинном слое существования разрушенного»^[68].

Столь же отчетливым переживанием культурного разрыва инспирировано и появление темы памяти в работах Гревса и Анциферова. Их рассуждения на эту тему, в общем несходные, сближает подчеркнутая религиозная ориентация. Этому способствовали и их личные обстоятельства, и интеллектуальные веяния тех лет. Однако для нас важно, что обращение к религии при сохранении приверженности науке обнаруживает недостаточность тех оптимистических мировоззренческих принципов, которые обосновывали прежнюю веру в силу науки и необходимость поиска для неё иных оснований^[69]. Важно отметить и то, что религиозная метафорика текстов об экскурсиях здесь в некоторых случаях приобретает буквальный смысл. У Гревса тема памяти возникает в отклике на один из важнейших опытов принципиальной рефлексии о культуре – «Переписку из двух углов» В. И. Иванова и М. О. Гершензона. Гревс не приемлет опрощения и отказа от культуры, провозглашаемого Гершензоном. Созерцая происходящее вокруг разрушение культуры, Гревс призывает пронести «сквозь катастрофу грубых переоценок слепоты и невежества сложнейшие и тончайшие её достижения»^[70]. В этой перспективе обращение к памяти связано с идеей удержания прошлого, без которого невозможно сохранение культурной сложности. Гревс солидаризируется с Ивановым, для которого память, освящённая идеей воскрешения отцов, выступает как начало жизненности и обновления культуры^[71]. Однако позиция Гревса неоднозначна: обращаясь к памяти в контексте религиозного обоснования культуры, он сохраняет прежнюю перспективу целостности истории, вытекающую из веры в культуру и её прогрессивное развитие, происходящее несмотря на временные неурядицы и затмения, идею истории как биографии человечества и т. д.

Некоторые из этих тезисов – в частности, характерные топосы «биографического метода» – мы обнаруживаем и у Анциферова, в неопубликованных фрагментах, озаглавленных «Историческая наука как одна из форм борьбы за вечность» (1918-1942), однако его осмысление темы памяти представляется гораздо более радикальным и, вместе с тем, в большей степени связанным с опытом экскурсий. Как явствует из названия этого текста, знание о прошлом, добываемое исторической наукой, осмысляется Анциферовым как форма борьбы со смертью и разрушающей силой времени, а значит как выражение фундаментального человеческого стремления к бессмертию. «Историческая наука, зерно которой – надгробные надписи, имеет своей целью длить и даже воскресить жизнь былого для грядущего. Надгробные надписи всех веков и всех народов свидетельствуют об этой великой, неутолимой жажде приобщения исчезающих жизней к новому дню, дню, который должен родиться»^[72]. Связывая, таким образом, историческое знание с памятью о предках, Анциферов бегло описывает различия в отношении к смерти, характерные для разных эпох и культур. Однако значима здесь не столько специфика каждой из них, сколько общая эсхатологическая перспектива, где «вечность» — уже не просто стертая метафора подлинных ценностей, но то, что противоположно времени и его разрушительному действию.

В этой бытийственной перспективе «история» как знание включает в себя индивидуальную и социальную память, а также формы их вещественного закрепления – захоронения, памятные места, музеи, биографии, исторические труды. В связи с этим Анциферов подчёркивает важность того, что мы бы сегодня назвали коммеморациями. Из их связи с определёнными памятными местами вытекает значение путешествий (в том числе и перечисляемых автором путешествий историков), которые таким образом приобретают характер паломничеств. Памятному месту при этом приписывается не только способность излучать душевные энергии, но и магическая способность размыкать «цепь времен», благодаря чему «текущий миг прикладывается к прошлому и яркой искрой вспыхивает переживание угасшего былого»^[73]. В связи с проблематикой памятных мест Анциферов предлагает даже пересмотреть позитивистскую концепцию исторического факта (а вместе с тем и проблему отношений истории и литературы) и реабилитировать легенду, в которой он видит выражение «внутренней действительности» истории. «Для пояснения этой мысли, – пишет он, – возьму пример: Петр в Риме. Историческая наука в лице подавляющего числа своих представителей отрицает факт его посещения Рима. Но те, кто был в вечном городе, кто смотрел с высоты Яникульского холма у San Pietro in Montorio, откуда апостол послал своё предсмертное благословение Urbi et orbi, кто был в Мамертинской тюрьме, в храме San Pietro in vincoli или за Остийскими воротами, у маленькой церкви Delia Separiciona (где рельефы прощания перед казнью Петра и Павла), кто, наконец, ощутил все безграничное величие San Pietro in Vaticano, для тех весь Рим уже полон присутствием апостола Петра». И далее: «Историк не поэт, но плох тот историк, который совсем не поэт, который не способен ощутить действенное бытие легенды, связанной с "историческим местом". Итак, легенда рассматривается как истинное sui generis событие в жизни души человечества, независимо от того, имело ли оно фактическую основу в жизни внешней»^[74]. Сказанное означает, что связь события с местом позволяет рассматривать его не как буквально произошедшее, но как символическое, т. е. как оставшееся в памяти потомков.

Помещая историю в горизонт памяти, Анциферов формулирует религиозно-этическое обоснование исторического познания. Поскольку история рассматривается как особый вид культа предков, основанием «честности и строгости учёного» становится «дело любви», «долг благочестия» в отношении воли наших предков, жаждавших «в той или иной форме длить земную жизнь, участвовать в ней»^[75]. С другой стороны, смысл занятий историей может быть связан также и с движением к прошлому из сегодняшнего дня, вызванным потребностью преодолеть временность настоящего, утолить «жажду бесконечной жизни».
И здесь «одним из путей общения с былым является паломничество к местам, связанным с великими событиями или с великими людьми (да и не только с великими)»^[76]. Ценность мемориальных мест – поскольку это живые места связи предков и потомков – для Анциферова сопоставима даже с ценностью человеческой жизни: «В 1-ю германскую войну в ответ на гневные послания Р. Роллана в связи с бомбардировкой Реймского собора Гауптман нашёл внешне красивые слова: "В моей душе вызывает большую живую скорбь пронзённая пулей грудь ближнего, нежели разрушенный собор". (Да это так, если бы собор был только прекрасным произведением искусства, только местом молитвы.) Он, освящённый веками, является хранилищем душ человеческих, создавших этот храм, душ человеческих, несших сюда свою радость и горе, свою мольбу... Разрушение памятников чтимой старины есть такой же акт убиения народной души»^[77].

Если сопоставить концепцию Анциферова с современными теориями истории и памяти, то при всех очевидных отличиях, связанных с её религиозностью, архаическими представлениями о целостности истории, отсутствием проблематики современности и критического взгляда на социальные функции знания о прошлом и т. д., мы вместе с тем можем увидеть и общие черты – будь то представленность истории в пространстве, проблематика смерти и разрыва с прошлым в культуре, этические основания исторического познания как источник усилий по удержанию забытого или приоритет символической реальности истории.

* * *

Рассмотренный нами выше опыт рефлексии об отношениях исторического исследования и туристического вживания, представленной в работах И. М. Гревса и Н. П. Анциферова, позволяет, как кажется, высветить сложный характер современного исторического опыта. Создавая историческое знание, ученый откликается на потребности модернизирующегося общества, которые далеко не всегда прямо диктуются политикой или запросами рынка^[78]. Он сталкивается с тем, что само развитие этого общества оказывает влияние на объекты его изучения – создает условия для сохранения одних и пренебрегает другими, и это вынуждает его искать новые пути к прошлому. Опираясь в своей работе на новые практики современного общества – такие, как туризм, — он одновременно вынужден вырабатывать и свой способ их использования. Таким образом, мы видим, какой характер путешествие как значимый для человека эпохи модерна биографический опыт, как способ встраивания мест, значимых с точки зрения коллективной (или, как сказал бы Я. Ассман, – культурной) памяти в свою индивидуальную память, приобретает у исследователя. При этом его опыт соприкосновения с прошлым – своеобразное временное измерение, причём переход от предварительного знания к непосредственным впечатлениям, а затем – к последующей рефлексии полученного опыта сопровождается ожиданием и предвосхищением встречи с объектом, а затем – переживанием расставания и ностальгии. Для этого опыта оказывается определяющим переживание и способ контроля за временем, стремление получить как можно больше впечатлений и невозможность до конца проникнуться объектом. Характер этого опыта определяет статус тех или иных источников, представления о способах их прочтения и достоверности получаемого знания. Важно, наконец, и то – как в случае с формированием концепции памяти у Гревса и Анциферова, – в каком отношении этот опыт побуждает пересматривать сами принципы науки о прошлом. И даже если мы не столь радикальны в своих намерениях, этот опыт, кажется, даёт нам почувствовать биение современности в образе прошлого.

^[1] См.: Артог Ф. Время и история. «Как писать историю Франции?» // Анналы на рубеже веков - антология. М., 2002. С. 147-168; Эксле О. Г. Культурная память под воздействием историзма // Одиссей. Человеквистории. 2001. М., 2001. С. 176-198.

^[2]См., напр.: Confino A. Germany as a Culture of Remembrance: promises and limits of writing history. Chapel Hill, N.C.: University of North Carolina Press, 2006; ShafferM. S. See America First: Tourism and National Identity. 1880-1940. Washington: Smithsonian Institution Press, 2001; Semmens K. Seeing Hitler's Germany: Tourism in the Third Reich, by. New York: Palgrave Macmillan, 2005.

^[3] Более подробную характеристику развития экскурсионного дела и методики проведения экскурсий см. в моей статье: Степанов Б. Е. Знание о прошлом в теории экскурсии И. М. Гревса и Н. П. Анциферова // Феномен прошлого. М., 2005. C. 419-475. Там же и более подробные ссылки на источники.

^[4]См. обэтом: Koshar R. German Travel Cultures. Oxford, 2000. P. 1 - 19; Крючков А. А. История мирового и отечественного туризма. М., 1994. С. 29-48.

^[5] Более подробно об этом см.: Милюков П. Н. Очерки по истории русской культуры. В 3 т. Т. 2. Ч. 2. М., 1994. С. 279—340; Писцов К. М. Экскурсии как компонент культурно-просветительной политики в первое десятилетие Советского государства. Дис. ... канд. ист. наук. М., 2001. С. 20-26.

^[6] Эта установка оказалась весьма востребованной впоследствии, в контексте образовательной политики первых лет Советской власти.

^[7] См.: Колокольцова Н. Г. К истории отечественной экскурсионной школы. М., 1992. С. 8-11.

^[8] См.: Вступительная статья // Экскурсионный вестник. 1914. № 1; см. также: Рюмина Т. Д. История краеведения Москвы в конце XIX - начале XXX века. М., 1998. С. 52-55. О значении экскурсий и путешествий как форм политической мобилизации в XIX—XX веках см.: Koshar R. German Travel Cultures... P. 1-19. Там же см. указания на литературу вопроса.

^[9] Характерно, что с началом Первой мировой войны журнал включается в борьбу против «немецкого варварства» за культуру и цивилизацию, интерпретация которых в этой ситуации приобретала отчётливо выраженный оттенок государственного национализма.

^[10] Подробнее о Братстве см.: Еремеева С. А. Приютинское братство как феномен интеллектуальной культуры России последней трети XIX - первой половины ХХ вв. Дис. ... канд. культурологических наук. М., 2007.

^[11] Перченок Ф. Ф., Рогинский А. Б., Сорокина М. Ю. Предисловие // Шаховской Д. И. Письма о братстве. Звенья. Вып. 2. С. 177-178.

^[12] Конечный А. М., Кумпан К. А. Петербург в трудах и жизни Н. П. Анциферова // Анциферов Н. П. «Непостижимый город...»: Душа Петербурга. Петербург Достоевского. Петербург Пушкина. Л., 1991. С. 9.

^[13] Показательно, что Гревс был вовлечен в политику менее других представителей Приютинского братства. См. об этом: Свешников А. В. Как поссорился Лев Платонович с Иваном Михайловичем. История одного профессорского конфликта (рукопись).

^[14] Гревс И. М. Моя первая встреча с Италией // Вахромеева О. Б. Человек с открытым сердцем: Автобиографическое и эпистолярное наследие И. М. Гревса (1860-1941). СПб., 2004. С. 235. О деятельности Гревса в контексте путешествий историков см.: Свешников А. В. Итальянские путешествия в текстах русских историков конца XIX - начала ХХ века // Диалог со временем. Вып. 13. М., 2004. С. 172-189.

^[15] Скржинская Е. Ч. Иван Михайлович Гревс (биографический очерк) // Гревс И. М. Тацит. М.; Л., 1946. С. 240; Вялова С. О. К творческой биографии профессора И. М. Гревса // Из истории рукописных и старопечатных собраний. Л., 1979. С. 133.

^[16] Скржинская Е. Ч. Иван Михайлович Гревс (биографический очерк). С. 246.

^[17] Среди них можно упомянуть, например, поездки в Грецию и Турцию членов студенческого общества историко-филологического факультета Московского императорского университета во главе с ректором университета князем С. Н. Трубецким в 1903 году и слушательниц Женского педагогического института во главе с директором института С. Ф. Платоновым в 1909 году. Наиболее близкой по духу к экскурсии Гревса была, по-видимому, экскурсия в Грецию под руководством Ф. Ф. Зелинского, о которой также пишет в своих воспоминаниях Анциферов. См.: Диль Э. В. Экскурсия в Грецию летом 1910 года под руководством Ф. Ф. Зелинского // Гермес. 1910. № 18-20. С. 3-4.

^[18] См., напр.: Гревс И. М. О культуре // Мир историка: идеалы, традиции, творчество. Омск, 1999. С. 282-284.

^[19] Гревс И. М. К теории и практике экскурсий как орудия научного изучения истории в университетах. СПб., 1910. С. 10.

^[20] Там же. С. 9. Интересно, что «полевое исследование», с которым Гревс сравнивает экскурсию, в то время воспринимается сугубо как занятие натуралистов.

^[21] Там же.

^[22] См., напр.: Гревс И. М. Экскурсионное дело и нужды русской культуры // Наука и ее работники. 1923. № 3-4. С. 10.

^[23] См.: Анциферов Н. П. Из дум о былом. М., 1992. С. 168—169.

^[24] Этот подход разделялся и Н. П. Анциферовым. В своих воспоминаниях он писал: «Я оценивал человека исходя из того лучшего, на что он способен. Так же оценивал и культуру любой эпохи, и сословие, и нацию». Цит. по: Конечный А. М., Кумпан К. А. Петербург в трудах и жизни Н. П. Анциферова... С. 7.

^[25] См., например: Гревс И. М. Лик и душа Средневековья (по поводу вновь вышедших русских трудов) // Анналы. 1922. № 2. С. 27. Понимание истории как биографии человечества коренится в приверженности Гревса «всемирно-исторической точке зрения», которая уже его современниками Н. И. Кареевым и Д. М. Петрушевским была раскритикована как «остатки гегельянской метафизики» и «запоздалые отзвуки старой философии истории». См. об этом: Каганович Б. С. Петербургская школа медиевистики в конце XIX - начале XX в.: Дис. ... канд. ист. наук. Л., 1986. С. 60.

^[26] Гревс И. М. Город как предмет краеведения // Краеведение. 1924. № 3. С. 249; см. также: Гревс И. М. Дальние гуманитарные экскурсии и их образовательный смысл // Экскурсионное дело. 1922. № 4-6. С. 5.

^[27] Наиболее значительной была вторая из этих поездок. В ней в качестве соруководителей участвовали ученики и коллеги Гревса — искусствоведы А. И. Анисимов и В. А. Головань, историки Н. П. Оттокар и П. Б. Шаскольский, а в числе слушателей были будущие соратники Гревса по Петроградскому экскурсионному институту - Н. П. Анциферов, Г. Э. Петри, Е. А. Лютер, А. И. Корсакова.

^[28] Анциферов Н. П. Из дум о былом. С. 280.

^[29] Для характеристики того, как экскурсионный опыт транслировался в рамках школы, важным источником являются письма Л. П. Карсавина к И. М. Гревсу, написанные им во время его итальянской командировки. См.: Карсавин Л. П. Российская историческая мысль. Из эпистолярного наследия Л. П. Карсавина: Письма И. М. Гревсу (1906-1916). М., 1994.

^[30] Подробнее об этом, а также о конфликтах, обусловленных такой стратегией формирования научного сообщества, см.: Свешников А. В. Как поссорился Лев Платонович с Иваном Михайловичем...

^[31] Гревс И. М. Научные прогулки по историческим центрам Италии. Вып. 1. Очерки флорентийской культуры. М., 1903. С. 6. Попытки обозначить эту традицию как на уровне отдельных текстов, так и на уровне соответствующих пассажей в текстах историков (Ж. Мишле, И. Тэна, Э. Ренана, Дж. Рескина, Г. Буассье, Ф. Грегоровиуса и др.) мы находим в позднейших работах И. М. Гревса и Н. П. Анциферова. См., например: Гревс И. М. Город как предмет краеведения. С. 251; Анциферов Н. П. Историческая наука как одна из форм борьбы за вечность. (Фрагменты) (1918-1942) / Подготовка к публикации и предисловие А. Свешникова, Б. Степанова // Исследования по истории русской мысли: Ежегодник. М., 2004. С. 156.

^[32] О значении этих работ свидетельствует отзыв автора классического в этом отношении труда «Образов Италии» П. П. Муратова. Во введении к этой книге Муратов назвал Ивана Михайловича «...одним из тех, кто возродил в русской культуре конца XIX - начала XX века "чувство Италии"». Цит. по: Каганович Б. С. И. М. Гревс - историк средневековой городской культуры // Городская культура Средневековья и начала Нового времени. Л., 1986. С. 219. По мнению Б. С. Кагановича, Муратов во многом реализовал замысел ненаписанной книги Гревса об Италии. Ср.: Гревс И. М. Научные экскурсии по великим культурно-историческим местностям Европы (отрывки из задуманной книги), примерный план // Вахромеева О. Б. Человек с открытым сердцем: Автобиографическое и эпистолярное наследие Ивана Михайловича Гревса (1860-1941). СПб., 2004. С. 278.

^[33] См.: Оттокар Н. П. Культурные центры старой Италии // Экскурсионный вестник. 1915. № 4; Добиаш-Рожденственская О. А. Потревоженные святыни // Вестник знания. 1915. № 1. С. 57-81.

^[34] Разумеется, формулируя этот тезис, я говорю лишь об одном из многочисленных аспектов, затрагиваемых современными исследованиями образовательного и культурного туризма. См. обэтом, напр.: Ritchie Brent W. Managing educational tourism.Clevedon; Buffalo, 2003.

^[35] Гревс И. М. Научные прогулки по историческим центрам Италии. С.2.

^[36] О традициях критики туризма см.: KosharR. German Travel Cultures... P. 1-5.

^[37] Анциферов Н. П. О методах и типах историко-культурных экскурсий. Пг., 1923. С. 6.

^[38] См.: Гревс И. М. Научные прогулки по историческим центрам Италии. С. 14; Анциферов Н. П. О методах и типах историко-культурных экскурсий. С. 9.

^[39] См. Анциферов Н. П. О методах и типах историко-культурных экскурсий. С. 8-9; Анциферов Н. П. Теория и практика экскурсий по обществоведению. Л., 1926. С. 25.

^[40] Там же. С. 14.

^[41] Там же. С. 7.

^[42] Гревс И. М. Дальние гуманитарные экскурсии... С. 6; ср.: Гревс И. М. Научные прогулки по историческим центрам Италии. М., 1903. С. 14; Гревс И. М. Предисловие // Анциферов Н. П. «Непостижимый город...». С. 25.

^[43] Гревс И. М. Научные прогулки по историческим центрам Италии. С. 14. Как мы видим, негативный образ туриста усиливается здесь указанием на другую знаковую фигуру модерна — спортсмена.

[44]Как пишет Гревс в очерке, посвященном Флоренции, сердцу путешественника «хочется сказать "Firenza mia!"» (Гревс И. М. Научные прогулки по историческим центра Италии.С. 62). См.: Анциферов Н. П. Из дум о былом.

^[45] Гревс И. М. Природа экскурсионности и главные типы экскурсий в культуру // Экскурсии в современность. Л., 1925. С. 20; ДобкинА. И. Комментарии // Анциферов Н. П. Из дум о былом. С. 443; Анциферов отмечал, что индивидуальные экскурсии — это скорее исключение, чем правило.

^[46] Ср.: «Без темы экскурсионист превращается в гида» (Анциферов Н. П. О методах и типах историко-культурных экскурсий...С. 12).Что касается роли руководителя в самом проведении экскурсии, то в своих теоретических работах Анциферов намечает разные возможности: от руководителя лектора, которому группа лишь пассивно внимает, до руководителя, который лишь подбирает объекты (Там же.С. 10).

^[47] Гревс И. М. К теории и практике экскурсий как орудия научного изучения истории в университетах. С. 32. В связи с этим Гревс отмечает значение посещения небольших городов Прато и Пистои, «в которых хорошо сохранилось, вследствии их позднейшего захудания, многое из того, в уличном пейзаже и в памятниках, что во Флоренции истерто было разрушающим влиянием поздних эпох» (Там же.С. 44).В более поздней работе Анциферов подчеркивает значение связываемого им с экскурсионным движением нового восприятия города, благодаря которому «отчасти компенсируется творческое бессилие архитектуры нового времени» (Анциферов Н. П. Теория и практика экскурсий по обществоведению.С. 14).

^[48] Гревс И. М. К теории и практике экскурсий как орудия научного изучения истории в университетах. С. 33; ср.: Карсавин Л. П. Российская историческая мысль... С. 26.

^[49] Тем не менее иногда они все же встречаются. Так, по рассказу Гревса, в венецианском отеле, который он выбрал в качестве пристанища, большинство комнат оказались двуспальными, что весьма озадачило экскурсантов, поскольку «в России даже супружеские ложа обычно бывают отдельными» (Гревс И. М. Экскурсия в Италию 1912 года // Вахромеева О. Б. Человек с открытым сердцем...С. 286).

^[50] Гревс И. М. Научные прогулки по историческим центрам Италии. С. 24; Карсавин Л. П. Российская историческая мысль... С. 38—39. Н. П. Анциферов вспоминает, что его интерес к более современным периодам Италии, связанный, в частности, с фигурой Гарибальди, не вызвал понимания у его соратников по экскурсии. (Из дум о былом.С. 284).

^[51] При этом задачи экскурсии в целом (культурно-исторические и эстетические) нужно было бы соотнести со спецификой различных мест (очевидно, что опыт топографической экскурсии по городу будет отличаться от опыта посещения могилы Данте), а также с видением этих мест, которое предлагалось теми, кто выступал в качестве экскурсоводов, подходы которых были различными. Так в ходе экскурсий обнаружились расхождения в представлениях о глубине понимания между Гревсом и его соратниками. Н. П. Оттокар критически оценивал установку Гревса на переживание «духа места» (в частности, это касалось и идеи «хождения по стране»), называя ее «лунатизмом», Гревс же в свою очередь не принимал «формализма» в подходе В. А. Голованя, считая, что анализ формы недостаточен, «если не затрагивает дух, если не зовет к благородным эмоциям или вдохновению, а только "тешит глаз" или ласкает чувство» (см. об этом: Гревс И. М. Экскурсия в Италию 1912 года. С. 287—289; Анциферов Н. П. Из дум о былом. С. 290—291, 303—304).

[52]Гревс И. М. Научные прогулки по историческим центрам Италии. С. 24; Анциферов Н. П. Теория и практика экскурсий по обществоведению. С. 10. Показательны в этом смысле постоянные опасения относительно шаблонности собственных представлений, которые мы находим в письмах Карсавина Гревсу из Италии. О необходимости как свойстве экскурсионного опыта см. также: Степанов Б. Е. Знание о прошлом в теории экскурсии И. М. Гревса и Н. П. Анциферова. С. 453-454.

^[53] Гревс И. М. Моя первая встреча с Италией. С. 235. Публикатор ошибается в написании имени второго автора. Речь идет о Т. Гзель-Фелсе (Theodor Gsell-Fels), авторе вышедшей несколькими изданиями книги «Rom und Mittelitalien».

^[54] Карсавин Л. П. Российская историческая мысль... С. 32.

^[55] Гревс И. М. Город как предмет школьного краеведения // Вопросы краеведения в школе. Л., 1924. С. 81; см. также: Анциферов Н. П. О методах и типах историко-культурных экскурсий. С. 33; Анциферов Н. П. «Непостижимый город...». С. 44.

^[56] См., например: Анциферов Н. П. Пути изучения города как социального организма. Л., 1926. С. 9, 23; Анциферов Н. П. «Непостижимый город...». С. 217, 223.

^[57] Ср. характерные выражения из работ об экскурсиях «научные паломничества», «научный пелеринаж», «флорентийские радения», «святилища истории» и др. Ср. у Анциферова в «Душе Петербурга»: «...Все это единство звуков, красок, форм игры света и тени, наконец чувство пространства составляет целлу храма, где обитает сам genius loci» (Анциферов Н. П. «Непостижимый город...». С. 30—31).

[58]Гревс И. М. Дальние гуманитарные экскурсии и их образовательный смысл. С. 15. Ср. характеристику туристического опыта у Р. Кошара, сущность которого, по мнению исследователя, связана с идеей отрыва от обыденной рутины ради необычных впечатлений, погружения в «природу» или «культуру», которые воспринимаются как альтернативные по отношению к повседневности миры, удовольствия от открытости мира, свободного передвижения и преодоления границ (Koshar R. German Travel Cultures. P. 207).

^[59] Гревс И. М. Дальние гуманитарные экскурсии и их образовательный смысл. С. 1.

^[60] См. Гревс И. М. Природа экскурсионности и главные типы экскурсий в культуру. С. 13-19. Очень близкие рассуждения мы находим и в текстах Анциферова. См., напр.: Анциферов Н. П. Теория и практика экскурсий по обществоведению. С. 25; Добкин А. И. Комментарии // Анциферов Н. П. Из дум о былом. С. 443.

^[61] Этот динамизм имеет в их глазах и пространственное измерение: его воплощением будут выступать, в частности, религиозное брожение, паломничества и крестовые походы, студенческие путешествия (Гревс И. М. Природа экскурсионности и главные типы экскурсий в культуру.С. 13-14). Важной особенностью воплощенного в путешествии динамизма является скрещение в путешествии утилитарного с идеалистическими порывами.

^[62] Подробнее об этом см.: Степанов Б. Е. Знание о прошлом в теории экскурсии И. М. Гревса и Н. П. Анциферова. С. 419-475.

^[63] Не будучи коренным петербуржцем, Анциферов тем не менее называет его именно так (см.: Анциферов Н. П. «Непостижимый город...». С. 33).

^[64] Эта формула наследует строчке из стихотворения А. Ахматовой, в котором Петербург назван «городом славы и беды». См.: Конечный А. М., Кумпан К. А. Петербург в трудах и жизни Н. П. Анциферова. С. 16.

^[65] Анциферов Н. П. «Непостижимый город...». С. 172—173; См. об этом: Конечный А. М., Кумпан К. А. Петербург в жизни и трудах Н. П. Анциферова. С. 10-11; Кнабе Г. С. Гротескный эпилог классической драмы: Античность в Ленинграде 20-х годов. М., 1996. С. 16-17.

^[66] Гревс И. М. Письмо Е. Я. Рудинской 28 июня / 11 июля 1922 г. // Вахромеева О. Б. Человек с открытым сердцем... С. 304.

^[67] АнциферовН. П. «Непостижимый город...». С. 173. Л. Я. Лурье и А. В. Кобак считают восприятие Петебурга как некрополя характерной особенностью петербургского краеведения, обусловленной тем, что именно там разрыв с прошлым оказался наиболее ощутимым. См.: Кобак А. В., Лурье Л. Я. Заметки о смысле петербургского краеведения // Анциферовские чтения. Л., 1989. С. 75.

^[68] Зиммель Г. Избранное: В 2 т. Т. 2. Созерцание жизни. М., 1996. С. 229.

^[69] О религиозности И. М. Гревса и Н. П. Анциферова см.: Корзун В. П., Свешников А. В. Третий угол (И. М. Гревс в пространстве переписки «Из двух углов» В. И. Иванова и М. О. Гершензона) // История и историк. 2001. Историографический вестник. М., 2001. С. 175-187; Свешников А., Степанов Б. Предисловие к публикации // Анциферов Н. П. Историческая наука как одна из форм борьбы за вечность. (Фрагменты) (1918—1942). С. 107-135.

^[70] Гревс И. М. О культуре. С. 303.

^[71] Там же. С. 296-301.

^[72] Анциферов Н. П. Историческая наука как одна из форм борьбы за вечность. (Фрагменты) (1918-1942). С. 150.

^[73] Там же. С. 154.

^[74] Там же. С. 147-148.

^[75] См., напр.: Анциферов Н. П. Историческая наука как одна из форм борьбы за вечность. (Фрагменты) (1918-1942). С. 161.

^[76] Там же. С. 153.

^[77] Там же. С. 159-160. Так откликается в концепции Анциферова эпоха, которую Ф. Артог считает рубежной в плане генезиса проблематики связи истории и памяти и традиции поисков иной истории. См.: Артог Ф. Время и история. С. 159-160.

^[78] Более того, вырастающая из осмысления экскурсионной практики радикальная версия философии памяти Анциферова оказывается, как сказал бы Я. Ассман, очагом сопротивления существующему порядку, причём она противоречит не только господствовавшему в то время объективистскому представлению об истории, но также и концепции города как организма, сформулированной Анциферовым в рамках краеведения.

Инна УШАКОВА

Он искал «лицо города»

(«Санкт-Петербургские ведомости» Выпуск № 090 от 21.05.2010)

16 мая исполнилось 150 лет со дня рождения Ивана Михайловича Гревса – одного из основоположников отечественного краеведения

...Двенадцать первых лет жизни Гревс провёл безвыездно в родном доме в имении своего отца в Воронежской губернии.
В 1872-м после семейного совета мать повезла учить детей в Петербург. Столица произвела огромное впечатление на подростка, приехавшего из тихой обстановки помещичьего дома.

«От книги к памятникам...»

Осенью 1879 года Гревс стал студентом Петербургского университета, преподаванию в котором отдал впоследствии без малого сорок лет своей жизни. Он окончил Университет по «высшей категории», удостоившись золотой медали вместе со званием кандидата.

После смерти в 1899 году своего учителя, одного из крупнейших русских историков, основателя русского византиноведения академика В. Г. Васильевского Гревс занял его место в Университете. Следуя его заветам, он стал на долгие годы убеждённым и неутомимым подвижником науки, выдающимся историком-медиевистом. Будучи в течение многих лет деканом историко-филологического факультета Высших женских курсов, Гревс был ревностным работником и на поприще женского образования.

История – биография рода человеческого. Гревс всегда стремился в истории к конкретному, искал индивидуальные черты, «лицо эпохи», «лицо культуры» или «лицо города». Он стремился воссоздать отдельные человеческие образы, которые выражали собой стороны исторического процесса. Этот метод раскрытия эпохи через отдельные личности впоследствии был удачно назван им «биографическим методом».

Иван Михайлович был мастером по историческим экскурсиям. Путешествию по местам, где развёртывались изучаемые события, он придавал огромное значение. Призыв, чётко сформулированный учёным, – «От книги к памятникам, из кабинета на реальную сцену истории, и с вольного исторического воздуха опять в библиотеку и в архив» – нашёл отклик у молодежи.

В статье Гревса «Природа «экскурсионности», напечатанной в 1923 году в журнале «Педагогическая мысль» (№ 3), ясно виден принцип: «Путешествие – душа экскурсионности». Экскурсия – некий уникальный фонд, из которого черпается человеком свежесть мысли, огромный запас знаний, вкусов и душевной энергии.

Работа Гревса в Университете прекратилась в 1928 году: его огромные познания в истории, богатый педагогический опыт, да и сама медиевистика оказались ненужными новой советской высшей школе. Все свои невостребованные творческие силы ученый вложил в развитие отечественного краеведения. В тот период оно приветствовалось властями – недаром 1920-е годы называют «золотым десятилетием российского краеведения».

Синтез культуры

На протяжении всей научной деятельности у Гревса существовал интерес к городу как очагу культуры. Результатом исследовательской работы в этом направлении явились сочинения, в которых город выступал как предмет краеведения. «Город не есть механический конгломерат, скопление предметов и людей, хотя бы и приведенное в порядок и систему, – считал Гревс. – Это – целостный и большой организм, обладающий специфическим единством ему присущей внутренней жизни... Город – центр одновременного культурного притяжения и лучеиспускания, самое яркое и наглядное мерило уровня культуры, а исторические города – прекраснейший путеводитель при определении её кода и судеб».

Прогресс культуры непосредственно связан с ростом городов. «Во все великие эпохи истории человечества города являются яркими воплощениями культур, особенностей их «души» или, лучше, выраставшей души человечества...».

Гревс выделил основные подходы в изучении города «по следам его великих людей или сквозь яркие эпохи его старины».
В Петербурге как столице империи такими этапами он считал царствования выдающихся монархов.

Возможен и подход литературный. «Отражение города в разные моменты его жизни в творчестве писателей-художников, изучение его природы по толкованию великих поэтов. В этом случае может получиться важный и совсем особый аспект для уразумения души города, в частности, и Петербурга».

Учёный считал, что «город есть синтез культуры», а суть краеведения как раз и заключается в стремлении к синтезу в познании местности. Поэтому город – превосходная почва для большой многосторонней работы, теоретической и практической.

Говоря о городе как о предмете краеведения, Гревс особо отмечал изучение города в рамках школьного краеведения. Говоря о различиях между научным и школьным краеведением, ученый указывал, что в первом из них – край является целью работы, и потому он интересен индивидуально, во всех мелочах. Во втором – край становится средством, дающим доступный непосредственному изучению подлинный материал. Школьное краеведение должно служить лишь ступенью к знакомству с действительностью: путём изучения малого мира прийти к пониманию земли и вселенной...

Как основатель экскурсионного метода, Гревс видел аналогию между краеведением и «экскурсиоведением». Он называл их родными братьями: «Краеведение – более оседлое экскурсиоведение; экскурсиоведение – более подвижное (странствующее) краеведение».

Попыткой синтезировать «экскурсиоведение» и краеведение как особые области научного познания для практического использования стал созданный в 1921 году Петроградский экскурсионный институт, являвшийся центром экскурсионной работы в городе. Собственно, институтом стала реорганизованная экскурсионная секция музейного отдела Губполитпросвета. Его деятели, в их числе был и Иван Михайлович, старались оказывать содействие учителям в подготовке среди них «экскурсионистов». Гревс, являясь одним из организаторов института, был заведующим его гуманитарным отделом.

Помимо теоретических разработок в области краеведения Гревс занимался практической деятельностью. Он был членом Центрального бюро краеведения (ЦБК), избранного на 2-й Всесоюзной конференции по краеведению 16 декабря 1924 года. На сессии ЦБК в январе 1926 года в Москве Гревс был избран членом-корреспондентом и приглашён к постоянному сотрудничеству в изданиях ЦБК – журналах «Краеведение» (1923 – 1929) и «Известия ЦБК» (1925 – 1929).

Упразднение в конце 1920-х годов экскурсионного института, закрытие периодических изданий ЦБК, репрессии против широкого круга историков, краеведов, экскурсоводов свели на нет краеведческое движение. Что касается Ивана Михайловича, то он, уже восстановленный в правах профессора Университета в 1934 году, посвятил последние годы своей жизни (умер 16 мая 1941 года) преподаванию на историческом факультете Университета...

Владимир АКСЕЛЬРОД,

методист Городского дворца творчества юных,

кандидат исторических наук

Гревсу посвящается...

Санкт-Петербургский союз краеведов разработал программу празднования 150-летнего юбилея со дня рождения И. М. Гревса.

В Аничковом дворце 27 – 28 октября 2010 года пройдёт научно-методическая конференция, посвящённая наследию ученого, не утратившему своей актуальности и в наше время.
В дни работы конференции будет развёрнута фотовыставка «По петербургским адресам И. М. Гревса». Предполагается также издание юбилейного сборника статей ученого по проблемам петербурговедения и экскурсоведения.

Кроме того, Союз краеведов планирует установить мемориальную доску на доме № 24 по 9-й линии Васильевского острова, где прошли шестнадцать последних лет жизни И.М. Гревса. Наконец, к уже существующему Анциферовскому диплому за выдающийся вклад в петербурговедение будет учреждён Гревсовский диплом. Им будут награждаться учителя, вузовские преподаватели, библиотекари, экскурсоводы, музейные работники за большую работу по распространению знаний о городе среди школьников и молодёжи.

«Санкт-Петербургские ведомости» уже писали о том, что в апреле нынешнего года исполнилось двадцать лет со дня проведения первых школьных краеведческих чтений. Примечательно, что опубликованная выше статья Инны Ушаковой, в ту пору ученицы 11-го класса школы № 90 Выборгского района, впервые появилась ещё в 1993 году в сборнике «Наследники великого города» за № 1, включавшем лучшие работы участников чтений.

Ассоциация научно-философских исследований

и практической реализации проектов

по интеграции и синтезу физических практик,

духовных учений, науки, культуры и философии

«Академия универсального синтеза»

Деятельность Ассоциации направлена на проведение научно-философских и научно-методических исследований, посвященных идеям Нового Образования. Приоритетным направлением исследований является андрагогика – наука, связанная с обучением взрослых людей.

Целью единого образовательно-воспитательного процесса на современном этапе уже не может быть просто количественная подача знаний. Цель гораздо масштабнее – это, прежде всего, воспитание нового Человека.

Образование должно открывать перед человеком жизненный путь, помогать ему становится сильной и гармоничной личностью, которая сознательно избирает и реализует свое жизненное предназначение.

В основе новых программ, разрабатываемых Ассоциацией, лежит принцип универсального образования как развития человека во всех цивилизационных направлениях через изучение философских систем, основных видов искусств, основ научного знания, основ психологии, духовно-религиозных и этических традиций человечества от древности до наших дней, мировых физических практик.

Ассоциация объединяет ученых разных отраслей науки, педагогов и людей, неравнодушных к проблемам современного образования и к будущему человечества в целом.

Наш адрес: aсademia_sintez@mail.ru